Т. Шмидт – ССД: Юнион (страница 33)
– Да.
– Проспала в своем подвале. Я и правда дура. Только Ротту этого не говори. Пусть он воображает, будто нипочем оскорбил несчастную девушку. Меня. Я про себя, конечно.
***
Девис добралась до Академии далеко заполночь. Хотя, наверное, это определение было не совсем верным. За последние несколько дней граница между «полднем» и «полночью» стерлась – они жили как будто бы вне времени, запертые в повторяющемся мгновении, где не было места разделению на «завтра» и «вчера». Существовало только бесконечное «сегодня». Девис, ощущая алкоголь в крови, села на подоконник. Несколько минут назад звонил Эндли. Трещал, взвинченный и беспокойный ее неожиданным исчезновением, и Девис, распластавшись на столе, нашла в себе силы только на «все хорошо» и «у меня много работы». На тревожное сопение в трубку – «целую» и «до связи». Проболтаться ему о госпоже Вернер не хватило смелости и уверенности, что линию не прослушивают – в том, что ее цепной пес Иона взял след, не было никаких сомнений.
Университет сверкал зажженным то там, то здесь лампочками окон. Девис оперлась на оконное стекло, стянула с рук звонкие безделушки, бросила их куда-то на пол – они со звоном закатились куда-то под ноги. На столе лежал сиротливо брошенный, совершенно пустой лист со списком материалов экспедиции. И одно неоткрытое почтовое отправление. «Срочный. Вандельм-Афсъихт. Для д-р. Д. Уолт».
Девис невесело улыбнулась. Госпожа Вернер – надо признать, не только она – подкинула ей задачку посложнее гипотетических рассуждений об искусственности Энтеро. Теоретическая перспектива внепланового путешествия ее не пугала – главный вопрос состоял в том, кто вообще в своем уме согласится лететь на драконьи земли без каких-либо гарантий на возвращение? Арадель? Увольте, эта дамочка давно пустила корни в своей подвальной лаборатории, выползая на солнечный свет только чтобы восполнить уровень кофеина в крови. К тому же, она скорее прыгнет с моста, чем проживет хотя бы ночь в походной палатке, а не в своей ортопедической постели. Девис растерла лицо ладонями. Из более-менее подходящих кандидатов на ум приходил разве что доктор Зокири. Старый знакомый и коллега в их последнем проекте. Девис подтянула к себе пустой лист. Если убедить его полететь на драконьи земли, то это здорово поможет им всем. В конце концов, госпожа Вернер ведь не сказала ей, что Девис должна взять с собой всю Академию разом, верно?
Девис скомкала лист, и он, описав дугу, приземлился аккурат в мусорное ведро. Вот именно. Не сказала. Она устало оперлась плечом на стекло, глядя в сумрачный, слабый рассвет – над городом, между редким слоями облаков, расплывались тонкие полоски блеклого, невесомого света. Девис тряхнула головой. Не сказала, не приказала – так, бросила кости, играючи распорядилась чужой жизнью. Как и всегда.
В глаза скользнул острый солнечный луч, и Девис зажмурилась. Отмахнулась от него как от мухи. Интересно, госпожа Вернер всегда так легка, когда дело касается чужой жизни. Или переворот окончательно выкорчевал из нее ростки сострадания? Алкоголь, все еще играющий в крови, каким-то немыслимым образом выветрился. Девис уставилась на расположившуюся на столе полоску света. Света? Отстранившись от стекла, Девис оглядела город – по крышам домов постепенно расползались длинные сонные тени. Девис, потеряв опору под ногами, распахнула окно – в лицо ударил холодный ночной воздух, изо рта вырвалось облачко белого пара, и голова закружилась от открывшейся под ней высоты.
Из окон ниже, то там, то тут высовывались головы студентов, из дверей Университета посыпались серые фигурки засидевшихся лаборантов. Разукрашенный, щедро облитый золотом Афсъихт сверкал стеклянными башнями, праздничный и светлый, торжественно-спокойный, как много часов до этого. Девис вытянула руку, поймав отскочившего от астрономического шпиля солнечного зайчика.
В груди закипела, забурлила странная, необъяснимая радость. За окном начинался день. Самый желанный, необъяснимо волнующий и сладкий из всех даров природы. Девис соскочила с подоконника, схватила висящее на спинке пальто и махом вылетела в коридор. Со всех сторон – люди в серых плащах, с усталыми после бесконечной ночи лицами, стремились по лестницам в гомоне счастливых голосов. Девис толкнулась в толпу, подхваченная пузырящейся радостью, и вместе со всеми вырвалась из дверей Академии в ласковое предрассветное утро.
Академгородок дышал и смеялся наполненным светом воздухом. Даже старые ивы, пожелтевшие и поникшие за эту нескончаемую ночь, словно почувствовав приближение Солнца, воспрянули, шумя ворвавшимся в город ветром. В груди ревностно билось сердце. Наконец начинался день.
Глава 6 – Триединство. ЧАСТЬ 1.
Хортемские домики в основном представляли из себя что-то вроде игрушечных волчков – пестрые красно-бордовые черепичные крыши, покатые выступы водосточных труб, роняющих капли в наполненные золотыми рыбками пруды, высокие шпили диковинных флюгеров. Украшенные колокольчиками и тонкими жестяными пластинками, певшими на ветру, они походили на художественный вымысел автора-иллюстратора детского издания юнионского эпоса, чем на реальный город, вроде Афсъихта или Вандельма. Эдакая голубая мечта какого-нибудь старого, как мир, магната, никогда не знавшего провинциальной жизни.
Здесь все было диковинным, немного древним, как старый запылившийся алтарь с истрепанными ленточками, и вообще не имело свойства меняться. Время тут текло по каким-то своим правилам, люди здесь не молодели, но и не старели, если не слишком приглядываться, а дома и подавно будто застыли, словно их оградили музейными бархатными канатами, на каждый нацепив табличку “Не трогать”, и закрыли стеклом, чтобы ничто не выцвело и не разрушилось. Это Джон усвоил еще тогда, далеко в детстве, когда обнаружил, что мельница на отшибе за почти пять лет до его отъезда в Вандельм осталась нетронутой ни временем, ни человеком, а дом Хэльсеггеров, казалось, вообще выпал из общей картины, и менялись в нем разве что сандалии на самодельном коврике в прихожей и благовония на старом столике из змеевика.
– Джон, милый, как ты вырос! – Дориана почти услышала, как жалобно затрещали кости бедного Джона – хватка Гекаты Хэльсеггер, крепко сжавшей его в приветственных объятиях, была поистине чудовищной. Джон осторожно обнял ее в ответ, эту высокую, так похожую на Дориану женщину с улыбчивыми морщинками около глаз.
– Я тоже рад вас видеть, тетя.
Миссис Хэльсеггер отстранилась и прихватила Джона за плечи, рассматривая его во все глаза.
– Ну красавец! – довольно пропела она. – Дориана, почему ты не предупредила меня, что вы приедете вместе? – Дориана раскрыла было рот, но вопрос, очевидно, не требовал ответа. – Ты так повзрослел! Жизнь в Вандельме определенно пошла тебе на пользу, милый.
Джон слегка рассмеялся.
– Вы тоже превосходно выглядите. Кажется, с каждой нашей встречей все краше.
Дориана закатила глаза, миссис Хэльсеггер, польщенная, разулыбалась.
– Ну каков льстец! – протянула она, ужасно довольная. – Ни стыда, ни совести. Ну-ка признавайся, небось, нашел уже себе невесту в столице, а?
– Мам!
Дориана вспыхнула. Джон, кажется, тоже немного смущенный, перебросился с ней неоднозначным взглядом.
– Что? – Миссис Хэльсеггер с претензией обернулась на Дориану. – Это у тебя ни котенка, ни ребенка. А Джон, между прочим…
– Все, ладно, можешь не продолжать, – заворчала Дориана, не собираясь в очередной раз выслушивать комментарии на тему того, какая Джон завидная партия. – Ты смущаешь его.
Миссис Хэльсеггер беззлобно цокнула, но, наконец, отпустила несчастного Джона. Все равно он никуда не денется от нее в ближайшие несколько дней и возможностей помучать его у нее будет сколько угодно.
Дориана опустила свой саквояж на пол. Из распахнутого настежь окна в небольшой, наполненной сандаловым духом прихожей с множеством стеклянных колокольчиков тянулся сладкий запах леса. Около дома, где засеянное поле пшеницы еще только едва-едва набирало нежно-зеленый цвет, тихо гудели пчелы, и родной Хортем, колыбельная Юниона, дышал чистым запахом медоносных трав и морской соли.
Дориана любила это место. То место, где старый родительский дом со слегка выцветшей черепицей, похожей на осевший шатер крыше стоял недвижимо между волнами пшеничных просторов, где, казалось, навечно застыло лето, и возникал сладкий, томительный мираж детских воспоминаний. Она заставила себя сделать вдох полной грудью. Дома было хорошо.
– А где отец?
Миссис Хэльсеггер, наконец, оторвалась от разглядывания Джона – Дориане всегда казалось, что его она любит больше всех в этой семье – и на ее лице появилось сочувствующее выражение.
– Прости, дорогая. Его срочно вызвали в Медвежьи горы два дня назад. Не уверена, что он вернется к началу праздника.
Дориана поджала губы. Она поймала понимающий взгляд Джона.
– Ясно.
Миссис Хэльсеггер проводила их на второй этаж, на время предоставив самим себе, и спустилась вниз, кажется, заметив на улице кого-то из соседей – ее голос, веселый и звонкий, донесся из окна в спальне Дорианы.
– Здесь все как прежде.
Джон остановился в дверном проеме, толкнул висевшие над ним колокольчики. Те тихо запели, переливаясь на свету. Он оглядел комнату, словно видел ее впервые.