Сьюзен Вудфорд – Образы мифов в классической Античности (страница 22)
Сама мысль о младенце Минотавре была новаторской, но она осенила не этрусского вазописца. Гениальный драматург Еврипид написал трагедию под названием
(104) Младенец Минотавр на коленях у матери
Внутренняя сторона этрусской краснофигурной чаши
Первая половина IV века до н. э.
Кабинет медалей, Национальная библиотека Франции, Париж
(105) Тесей убивает Минотавра в лабиринте
Римская мозаика
I–II века н. э.
Городской музей Ала Понцоне, Кремона
Судьбы Минотавра и Тесея пересекались не только в мифах, но и в искусстве. Популярность Тесея в VI веке до н. э. обусловливалась тем, что он считался одним из прославленных истребителей монстров, из которых самым известным был Минотавр. Популярность Тесея в V веке до н. э. опиралась на то, что его почитали афинским национальным героем. В течение обоих периодов, хотя и по разным причинам, сцены, иллюстрирующие его схватку с Минотавром, были очень востребованными, но в более поздние времена, когда слава Тесея поблекла, интерес к ним практически иссяк. Однако история возродилась совершенно неожиданным образом.
Начиная с I века до н. э. римляне приохотились украшать полы мозаикой – небольшими квадратными камнями разного цвета, которыми, как правило, выкладывали фигуры в центре, а по краям узорчатый фриз. Такие полы красивы и живописны и в то же время практичны, долговечны и просты в уходе. Один из самых полюбившихся узорчатых фризов имел форму лабиринта (ил. 105). Естественно, когда дело доходило до выбора фигурной композиции в центре такого лабиринта, было совершенно ясно, что нет более подходящего сюжета, чем история Тесея и Минотавра. Тем самым после столетий почти полного забвения миф вновь ожил, но не из-за проснувшегося к нему интереса, а исключительно благодаря художественной моде.
Глава XI
История и миф в искусстве
Нам трудно это сегодня представить, но для греков и римлян мифы были частью их жизни, частью окружающей действительности. Гибкость мифов позволяла легко трансформировать их под новые идеи или модифицировать и интерпретировать в свете актуальных событий.
Границы между историей и мифом были подвижными. В мифических персонажах узнавали реальных людей. Плутарх отмечал, что, когда в театре афиняне, следя за ходом трагедии, услышали описание героя Амфиарая, которое очень напоминало им полководца Аристида, все обратили взоры к сидящему среди них человеку[5].
Точно так же и мифологические персонажи могли быть «слеплены» с реальных людей. Вероятно, именно так поступил Эсхил, придав трагическому герою Телефу сходство с историческим Фемистоклом (см. главу VIII, ил. 78).
Доказать эту связь трудно, особенно в такой ранний период, как VI век до н. э., когда исторических документов крайне мало, а сохранившиеся произведения искусства еще нетипичны. И всё же у многих возникает искушение связать сюжеты, неожиданно ставшие популярными в конце VI века до н. э., например историю героического путешествия Тесея из Пелопоннеса в Афины (см. главу II), с современными историческими событиями и деятелями. Но сам факт, что в равной мере авторитетные исследователи зачастую приходят к диаметрально противоположным выводам, свидетельствует о недостаточности имеющихся у них данных. В любом случае вряд ли вазопись, на которую они в основном полагаются, содержит какие-либо политические сюжеты или заявления о лояльности.
С другой стороны, в V веке до н. э. возросшее самосознание афинян и их чувство национальной гордости вполне допускали маскировку некоторых элементов пропаганды в мифах, прежде всего в монументальных проектах, таких как настенная роспись или храмовая скульптура. Например, сюжеты скульптурных метоп Парфенона, созданные во второй половине V века до н. э., обычно трактуются как метафоры Греко-персидских войн.
Эти войны начались после того, как греки с материка (афиняне и эретрийцы) оказали помощь грекам полисов Малой Азии, восставшим против Персидской империи, которой они подчинялись. Восстание было подавлено, а в отместку возмущенные персы разграбили греческий город Милет в Малой Азии, где начались беспорядки, и напали на города Эретрию и Афины. Они быстро сокрушили Эретрию, однако в 490 году до н. э. потерпели фиаско при Марафоне в сражении с немногочисленным, но боеспособным отрядом афинских гоплитов (тяжеловооруженных пехотинцев). Пережив такое бесчестие, персы подготовили грандиозное – с суши и моря – вторжение в Грецию, которое увенчалось в 480 году захватом Афин, но в том же году они потерпели поражение в заливе Саламин от объединенных сил греческих городов и наконец окончательно были изгнаны после битвы при Платеях в 479 году.
Хотя греки безмерно гордились своей победой, они, похоже, не спешили запечатлевать исторические события непосредственно в драме или искусстве. Есть только два исключения. Первое – трагедия Фриниха (ныне утраченная), написанная в начале V века до н. э., вскоре после разграбления Милета, которая возмутила афинян тем, что показала им «их собственные страдания». Второе исключение – ранняя трагедия Эсхила
Напротив, куда более привлекательным греки считали объяснять происходящее в истории и извлекать мораль с помощью мифов; таким образом, некоторые события вводились во вселенский контекст. Вот почему четыре мифологических сюжета, украшавшие метопы Парфенона (ил. 185), – битвы афинян и амазонок, греков и троянцев, богов и гигантов, кентавров и лапифов – современные исследователи связывают с Греко-персидскими войнами, когда в персах видели агрессивных захватчиков с востока (подобных амазонкам), врагов, побежденных объединившимися греками (как троянцы), нечестивцев (как гиганты, атакующие богов) и варваров (как кентавры). Однако даже это, довольно спорное утверждение, нельзя доказать.
Более надежным представляется предположение о том, что миф о Геркулесе (римский аналог греческого Геракла) и Аполлоне, борющихся за Дельфийский треножник, имеет отношение к императору Августу (единоличному правителю Римской империи с 31 по 14 год н. э.).
Согласно мифу, Геркулес пришел в ярость оттого, что оракул Аполлона в Дельфах не удостоил его ответом, в котором он нуждался[6]. В отчаянии и гневе он попытался унести священный треножник и воздвигнуть собственный оракул, но Аполлон воспротивился этому. Лишь после вмешательства Юпитера (римский эквивалент греческого Зевса) треножник был возвращен законному владельцу.
(106) Геракл и Аполлон
Терракотовый кампанский рельеф
Конец I века до н. э. – начало I века н. э.
Лувр, Париж
Нетрудно увидеть в борьбе за треножник аллегорию борьбы Августа и Антония за власть в Риме. Исторические документы этого времени многочисленны и изобилуют подробностями. Достоверно известно, что Август считал Аполлона своим божественным покровителем, богом, который помог ему в решающей битве против Антония при Акциуме в 31 году до н. э. Более того, сообщается, что Август даже выдавал себя за Аполлона на пиру, тогда как Антоний маскировался под Геркулеса, утверждая, что он потомок этого героя.
Август, вероятно, благоволил украсить этим мифологическим сюжетом храм, который он посвятил Аполлону на Палатинском холме в Риме (ил. 106), ибо видел в попытке украсть треножник акт насилия – именно то, что он хотел приписать Антонию. Тогда восстановление треножника Аполлону (в мифе) можно было бы трактовать (в аллегорическом смысле) как оправдание его, Августа, победы над конкурентом. Сама тренога была атрибутом Аполлона, но на некоторых рельефах храма по бокам ее стояли фигуры, олицетворяющие победу и, пожалуй, намекающие на победу Августа над Антонием в решающей битве.
Геркулес (справа) в шкуре льва, с завязанными львиными лапами на шее и палицей в левой руке, сжимает треногу правой рукой, Аполлон, по другую сторону, со своим луком в левой руке, тоже крепко держит треногу правой рукой (ил. 106). Дерзкий Геркулес, посмевший коснуться треножника нечестивыми руками, мог ассоциироваться с наглым вызовом Антония, в то время как элегантный Аполлон, отстаивающий свое законное право владеть треножником, подтверждал, в мифологической аналогии, справедливость деяний Августа. Терракотовый рельеф – великолепный образчик декоративной симметрии, равновесие между двумя соперниками по обе стороны треножника напряженное и драматичное. Тем не менее исход предрешен.