Сьюзен Хилл – Чистые сердцем (страница 51)

С вечной, вечной любовью,

Саймон Серрэйлер держал письмо, будто оно горело у него в руках. Когда он закончил читать, он нажал ногой на рычаг своего кухонного мусорного ведра и бросил его туда. Крышка звякнула и закрылась. Он подошел к раковине и выпил стакан воды, потом достал бутылку виски. На часах было девять тридцать, а перед этим у него было несколько жутких часов наедине с Мэрилин, а потом с Аланом Ангусом. За день он не съел ничего, кроме разогретой еды из кафетерия, и домой захватил только выпивку, а потом еще долго сидел со своими портретами, выбирая три для выдвижения на награду.

Он не узнал почерк Дианы. Если бы узнал, то выкинул бы письмо сразу, а не после прочтения.

Это был словно акт вторжения на его территорию, в его личное пространство, очередная попытка залезть в самое его нутро, как и ее визит. Он был зол, потому что она побеспокоила его, зол, потому что она не поверила, когда он рассказал ей о Фрее. Он был зол.

Он немного подумал, плеснул себе еще виски и убрал бутылку в шкаф. Пользы от этого было мало, и на алкоголиков у него было еще меньше времени, чем на остальных преступников.

Он достал одну из толстых папок с полки, начал развязывать черную ленточку, но вдруг остановился. Он не мог сейчас смотреть на свои работы. Он не сможет их адекватно оценить. Это она тоже запятнала.

– Ужасная женщина.

Он не ответит, и теперь, по крайней мере, он знает ее почерк, так что сможет рвать все последующие письма, не открывая. «Если не знаешь, что делать, – не делай ничего» – вот один из немногих уроков, который он усвоил от своего отца. Значит, не отвечать на письма, не отвечать на звонки и сообщения. Он не будет делать ничего, и если он не будет делать ничего достаточно долго, она оставит его в покое. Он не хотел ей ничего плохого, он просто хотел, чтобы она ушла из его жизни.

Часы собора пробили десять, и их суровый, размеренный бой будто очистил комнату после его обозленной ругани. Он его успокоил. Он с удовольствием лег на длинный диван.

Его мысли занимала Фрея Грэффхам, ее ухоженная копна волос, ее приятные черты. Значит, это и была любовь, но он был слишком глуп, чтобы распознать ее, слишком медленно шел ей навстречу, слишком… Он представил ее в этой комнате, но не в качестве гостя. На его полках были бы расставлены ее книги, и какие-нибудь ноты, которые они разучивали бы в хоре в соборе Святого Михаила, лежали бы на столе. В его воображении это была не его комната, а их. «Ты задавался вопросом, что она чувствовала?» – спросила у него Кэт, когда он рассказал ей о визите Дианы. А сейчас Диана ему сказала, и ему не было стыдно, и он не сочувствовал ей, а был просто раздражен.

Он поднялся с дивана. Завтра в девять утра была общая встреча по делу Ангусов, и пресс-конференция в десять. Новости о попытке самоубийства Алана Ангуса еще не стали достоянием общественности, и Саймон очень хотел встретиться со СМИ и взять их отклик под контроль. Он должен быть свежим, как огурчик. Он запер дверь, выключил свет и на несколько мгновений встал у окна, смотря на подсвеченный снизу собор. Небо было чистым, ночь – невероятно тихой. Саймон почувствовал, как его постепенно наполняет чувство спокойствия. Он лег в кровать, намереваясь прочесть очередную главу Хорнблауэра перед сном.

Но он не заснул. В два часа ночи он все еще вертелся в кровати, ему не давала покоя тревога. Он еще почитал, а потом встал и съел пару печений. Он вернулся в кровать, но все равно не заснул.

Через полчаса он уже бежал по отдающим эхо ступенькам мимо темных офисов к своей машине. Если бы он не мог спать, но при этом не врал бы себе о письме Дианы или хотя бы о Фрее Грэффхам, он мог бы работать. «Ауди» медленно свернула на темные улицы.

Тридцать девять

Через три дня после того, как он оставил «Ягуар» на летном поле, Энди Гантон получил еще одну посылку – плотный конверт с пометкой «Хрупкий груз», отправленный экспресс-доставкой. Мишель стояла в дверях кухни, когда он спустился вниз по лестнице.

– Есть чай и хлеб. Я сейчас до школы и обратно – десять минут максимум, – и когда я вернусь, мы позавтракаем и поговорим, хорошо?

Она затянула шарф на шее Отиса потуже, крикнула Эшли спускаться вниз, зажгла сигарету и оставила Энди за захлопнувшейся дверью. Пит был в постели. В гостиной телевизор показывал рекламу кожаных диванов по беспроцентному кредиту.

Посылка лежала на столе. Она точно ее заметила и наверняка уже повертела так и эдак. Возможность спрятать ее и сделать вид, что ничего не приходило, была упущена. После телефона любая посылка, которая пришла на его имя экспресс-доставкой, неизбежно должна была стать предметом обсуждений.

Он поставил чайник на плиту, достал кружку, бросил в нее чайный пакетик, нашел сахар и чайную ложку, открыл холодильник и выставил молоко. И после каждого из этих действий он либо посматривал на посылку, либо дотрагивался до нее, либо взвешивал в руке. Открывать ее он боялся. С того момента, как его бросили одного посреди дороги ночью, ничего больше не произошло. Никто с ним не связывался, сообщений не приходило. Этого как будто и вовсе не было. Энди уже наполовину сам в это поверил.

Он сел за кухонный стол с чашкой чая в руке и снова взялся за посылку. Размером и плотностью она была как книжка в мягкой обложке. Он разорвал бумагу.

Внутри лежал еще один коричневый конверт. Внутри конверта лежало десять банкнот по пятьдесят фунтов. Письма не было. Только деньги.

Его пробил пот. Ему нужно было либо объяснять происхождение пятисот фунтов наличными, либо врать о содержимом посылки. Если он собирался врать, нужно было, чтобы убедительная история пришла ему в голову в ближайшие пару минут. С другой стороны, если он просто отдаст Мишель пару сотен фунтов, не станет отвечать на вопросы, не будет ничего говорить и просто выйдет за дверь… Тогда что?

Он поднялся и сунул четыре куска хлеба в тостер. И почему он так боялся Мишель?

Он знал почему.

Он схватил посылку и деньги и быстро побежал наверх, чтобы спрятать их в свой нейлоновый вещмешок и пихнуть туда же, под кровать, где лежала коробка с мобильным телефоном.

Задняя дверь хлопнула.

Энди открыл окно в спальне, чтобы выветрился густой запах треников его племянника, и побежал вниз, а сердце у него колотилось так, будто это вернулась его мать, а ему было девять и он что-то натворил.

– Что происходит?

Мишель встала лицом к нему, облокотившись на раковину. На секунду ему и в самом деле показалось, что это их мать. Она стала выглядеть, как она, – такая же тощая, как жердь, плоскогрудая и с недовольным лицом. Только у Мишель были светлые волосы и плохая кожа. Кожа их матери всегда была гладкой, а ее волосы – русыми с проседью. Но она точно так же стояла и так же наклоняла голову, назад и вверх, выставив вперед подбородок.

Он взял свою кружку с чаем, который уже успел остыть, и попытался пройти мимо своей сестры к микроволновке, но она внезапно подалась вперед, и он тяжело уселся на стул, вылив чай себе на свитер и на пол.

Мишель обернулась, взяла с раковины полотенце и бросила ему.

– Ты меня слышал?

– Я слышал.

– И ты не собираешься рассказать мне? Не пытайся меня провести, Энди Гантон, даже не начинай врать. Я хочу знать. Что, для начала, было в этом чертовом конверте?

– Занимайся своими делами, а?!

– Это мое дело, если ты решил взяться за старое. Ты сразу вылетишь из моего дома, если вляпаешься во что-нибудь сомнительное, во что угодно, мне без разницы. Вылетишь.

Энди протер свою футболку и теперь наклонился и начал задумчиво водить полотенцем вокруг лужицы пролитого чая. Потом он поднялся, кинул полотенце в направлении раковины и пошел наверх, пробегая две ступеньки зараз, уже не думая о том, разбудит ли он Пита или нет. Звук его храпа, будто шум отбойного молотка, раздавался из хозяйской спальни по всему дому.

Он достал посылку с деньгами из-под кровати, вытащил оттуда сто фунтов, сунул их себе в задний карман и вернулся на кухню. Мишель не сдвинулась с места. Она ждала его.

Энди положил деньги на кухонный стол.

– Теперь я могу выпить чая?

– Откуда ты их взял?

– Тебя интересовало, что пришло по почте. Вот что пришло по почте.

Он встал перед ней, пока она слегка не подвинулась, чтобы пропустить его. Энди снова поставил чайник и сунул еще хлеба в тостер. Он начал насвистывать.

– Я так и знала.

– Ничего ты не знаешь.

– Что, ты просто нашел их в канаве?

– Это оплата. Ты хотела, чтобы я как-то с тобой расплачивался, я расплачиваюсь. Тут четыреста фунтов.

– Ты их украл.

– Я этого не делал. Говорю тебе, это оплата. Я сделал работу. Мне за нее заплатили.

– Работу. Ну да, конечно. И что же ты делал? Собирал горошек?

Он чуть не сказал ей все, что о ней думает.

– Перегонял машину, – то, что тосты начали подгорать тогда же, когда засвистел чайник, спасло его.

– Ты врун. Сделал он работу! Только не такую работу, какую люди делают в поте лица своего, и ты прекрасно это знаешь.

Наверху раздался грохот, когда дверь ванной ударилась об стену. Пит Тейт тяжело спустился по лестнице и возник в проеме кухонной двери, одетый в спортивную куртку и штаны.

– Какого черта здесь происходит? Мне дадут хоть немного поспать или как? Вы оба орете. Я тогда тоже выпью чая. Ты где, по-твоему, находишься, а, Мишель? Вы двое хуже, чем дети, серьезно.