Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 56)

Хотя Франца уведомили о том, что Марии вынесли смертный приговор, ему не сообщили, когда его приведут в исполнение и будет ли он вообще исполнен. Стремясь максимально защитить других своих дочерей, Франц отправился на ферму Анны и рассказал о полученном известии. Анне было велено ни слова не говорить другой сестре Марии, Алоизии (Лоизи), о том, что Марии грозит виселица. Они смогли в какой-то мере защитить ее, так как Лоизи жила в Швейцарии, а в то время швейцарцы очень строго относились к почтовой корреспонденции. При жизни отец Марии так и не получил официального подтверждения смерти Марии⁷.

В 1973 году умер брат Марии Георг, и наконец 9 сентября 1975 года в Мюнцкирхен было отправлено свидетельство о ее смерти⁸.

Глава 111

Отец

Франц Мандель был строгим, открытым, справедливым, относился ко всем одинаково и был открыт к новым идеям. Он был благородным человеком.

Марии было очень грустно оттого, что отец в свои преклонные годы все еще был вынужден так сильно беспокоиться о ней. Если бы это было возможно, она бы перечеркнула всю свою жизнь ради отца.

Подруга Марии Маргит после освобождения из заключения отправилась обратно в Германию. Экономика послевоенных лет была удручающей, и у нее не было другого выхода, кроме как переехать обратно в свой семейный дом в крошечной деревушке.

– Я не смогла найти работу и стала жить со своей старой больной матерью, убого и жалко.

Когда Маргит и Мария в последний раз встретились в тюрьме, Мария попросила Маргит съездить в Мюнцкирхен и объяснить отцу ее Leidenweg – «путь страдания». Из-за нехватки средств Маргит не могла приехать лично, поэтому в 1948 году написала Францу Манделю письмо³.

Поскольку Маргит уехала из Кракова до вынесения приговора на суде, она не знала, что Марии вынесли смертный приговор. Она спросила Франца, нет ли у него новостей о Марии и о том, как она себя чувствует. Никто из них не знал, что Мария уже более одиннадцати месяцев мертва. Маргит рассказала Францу, что молилась за Марию и ее семью, и в своем письме ему передавала приветы всем ее родственникам, особенно сестрам.

Я провела с Марией два года. Мы делили друг с другом самые большие горести и совсем немного радостей, и только в такие минуты можно узнать человека по-настоящему. Я должна заявить, что Мария во всех отношениях была хорошим товарищем.

Я утверждаю, что все, что о ней говорили, – ложь и обман.

В заключение она пишет: «Посылаю вам локон [волос], который срезала у Марии, с множеством сердечных приветов и поцелуев ее любящему папочке»⁴.

В новом 1949 году Франц ответил Маргит в письме, от 10 января, в день рождения Марии⁵. Явно мучаясь, он называет Марию уменьшительно-ласкательным Мари. Он до сих пор не получил официального извещения о ее смерти. Франц просит Маргит сообщить ему информацию, ссылается на свое огромное горе и печаль и сетует на то, что его ребенку пришлось пережить такую трагедию. В завершение он говорит, что такой поворот судьбы стал очень тяжелым бременем и испытанием для него как для отца⁶.

Маргит помнит, что было еще несколько писем, но они и их содержание канули в Лету.

Франц переживал смерть Марии до конца своей собственной жизни. Именно в страданиях и потерях ее отца мы яснее всего видим человечность Марии. Видим утрату того человека, которым она могла бы стать, и той жизни, которая могла бы у нее быть.

Его письмо к Маргит полностью перепечатано в переводе ниже.

10 января 1949 года

Уважаемая фройляйн Бурда,

Большое спасибо за ваше письмо от 8 декабря 1948 года. Я вкладываю в конверт немного марок, чтобы вы могли продать их какому-нибудь филателисту и выручить небольшую копеечку на свои расходы, потому что в данный момент я не могу выслать вам денег.

А теперь, дорогая госпожа Маргит, я должен сказать вам, что единственное, что мы знаем о Мари, – это то, что нам рассказывают люди. Из Urteil [решение суда] я знаю, что она была приговорена к смерти. Мы знали об этом приговоре, но позже услышали, что люди, участвовавшие в процессе по делу Аушвица, были приговорены не к смерти, но к долгой жизни в тюрьме, что казнь им заменили на пожизненное заключение.

После того как я об этом узнал, я написал письмо в берлинский Красный Крест и Мари, на прежний ее адрес, но ответа так и не получил. Может быть, у вас есть какая-нибудь информация на этот счет? Я прошу вас сообщить мне о случившемся, если это возможно. Хотя я заранее понимаю, что, если новости окажутся плохими, мне будет очень больно; мне будет неизмеримо горько и тяжко узнать, что одному из моих детей пришлось пережить такую трагедию. Я бы ни за что в такое не поверил. Нашему роду насчитывается уже 250 лет, и до сегодняшнего дня никто из нас не был судим за преступления и не навлек на семью позора. Такое положение дел – очень тяжелое испытание и бремя для отца…

Дорогая фройляйн, пожалуйста, расскажите, что случилось, но говорите правду и ничего, кроме правды. Я готов к самым плохим вестям. Случись же так, что новости будут ужасными, прошу вас, напишите нашей замужней дочери, что живет на ферме, о том, что наша любимая Мари не была казнена, а умерла своей смертью. Пожалуйста, напишите то же самое моей другой дочери в Швейцарии, которая согласна помочь ей [Мари] встать на ноги в дальнейшем, если Мари останется жива и у нее будет какое-либо будущее.

Эта война обрушила на нас много горестей, и мы не знаем, когда они закончатся. В нашей деревне живет около 800 беженцев из Румынии – очень, очень достойные люди, потерявшие свою родину. Они состоят в Gemeinde [общине]. Они потеряли все свои пожитки, которые наживали сотнями лет. И у нас в доме тоже живет несколько человек, очень хороших людей, которые надеются переехать во Францию. Меня только что позвали к телефону, потому что в течение пятнадцати минут я должен быть готов к отъезду и вернусь лишь через несколько дней, поэтому на этом заканчиваю письмо. Я постараюсь отправить вам посылку, если получу на это разрешение, и с надеждой и нетерпением жду от вас ответа.

Искренне ваш,

Мандель [Франц]

[P.S.] Прошу извинить, что напечатал письмо на машинке, но у меня так трясутся руки, что я уже не в состоянии писать перьевой ручкой. И снова прошу принять мои приветствия и благодарности.

Глава 112

Неслучившаяся жизнь

В 1938 году одна еврейская семья, которую вскоре убили, в отчаянной попытке спасти свою жизнь отправила молодую девушку одну в Америку. Хотя девушка и выжила, раны от такого резкого разрыва с домом и семьей остались глубокими. Спустя десятилетия она вместе со своей взрослой дочерью вернулась в Германию, чтобы разобраться с прошлым и понять, какой была бы ее жизнь, если бы она осталась в Европе. К ее удивлению, большинство ее одноклассников никогда не выезжали за пределы своего города, и у многих не было ни профессии, ни работы. Конечно, в отличие от них, у нее была лучшая жизнь, но она досталась ей страшной ценой¹.

Мария Мандель тоже заплатила тяжелую цену за лучшую жизнь, хотя, в отличие от той девушки, свой выбор она сделала добровольно. В 2005 году, когда Маргит так вспоминала свою дружбу с Марией, она рассуждала следующим образом:

– Я считаю, что если бы Мария вышла из тюрьмы, то хотела бы выйти замуж и родить детей. Я не думаю, что она осела бы в Мюнцкирхене. Возможно, она бы поселилась в каком-нибудь большом городе. Я не позволяла себе заводить с ней подобные разговоры. Мы знали, что нас обеих может ждать ужасный, трагический конец².

Жизненный путь Марии Мандель и ее личностное разложение аналогичны судьбе многих военных преступников в годы нацизма. Мария, неся лагерную службу, полностью принимала положение дел, пока не стало слишком поздно и она не зашла слишком далеко, чтобы встать на какой-то другой путь.

В тюрьме, размышляя о своем прошлом, Мандель заявила: «Моя жизнь вела меня по такому пути испытаний, бед и несчастий, что я потеряла всякую веру во Всемогущего Бога. С тех самых [прекрасных дней моего детства] меня преследуют несчастья. Редко когда я могу быть счастлива»³.

И все же Мария до конца войны продолжала упорно и добровольно идти по выбранному ею пути, ничуть не заботясь о том, какие невыразимые страдания причиняет другим. Участница оркестра Анита Ласкер-Валль говорит об этом просто:

– Она была никем. И вдруг стала кем-то. Это все объясняет⁴.

В Аушвице, на пике своего могущества, Мария любила в сумерках проехать на лошади от парадных ворот Биркенау до крематория. Несясь галопом, словно валькирия, сидя в седле прямо, с высоко поднятой головой, она была уверена в своей власти и в том образе, который создавала. И все же это была женщина, которая приходила в оркестр за утешением, за музыкой, чтобы успокоить свою совесть и убежать от реальности своей жизни. Зофия Циковяк позже заметила:

– Я была поражена, я стояла и смотрела. А потом спрашивала себя: «Как же это возможно? [мягче] Как это возможно?⁵.

Кто же была настоящая Мария Мандель? В каком-то смысле они обе были настоящими.

Оскар Грёнинг, бухгалтер в Аушвице и один из коллег Марии, после войны отсидел три года в британском лагере для военнопленных. В 1985 году, прочитав рассказ одного из ревизионистов истории, который утверждал, что Холокоста никогда не было, он был вынужден рассказать о том, что видел. Следующие три десятилетия своей жизни Грёнинг провел, помогая просвещать следующие поколения. В 2017 году его снова арестовали, теперь уже представив как своего рода главного виновника Холокоста на широко разрекламированном процессе, и осудили за службу в лагере Аушвиц. Перед смертью в 2018 году Грёнинг поделился с автором своим Lebenslauf («Жизненным путешествием»). Этот документ представляет собой неумолимый рассказ о его погружении в безумие национал-социализма.