Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 50)

Баерга считает, что перед отцом Старком стояла грандиозная задача – убедить Марию в чудовищности ее преступлений. Если бы отцу Старку удалось заставить Марию признать свои преступления грехами, он, возможно, добился бы того, что она признала свою вину. После этого он мог бы приступить к своей задаче – попытаться привести ее душу к покаянию.

Баерга коротко поясняет: католики верят, что Бог вселюбящий и всемилостивый, а потому готов простить любой грех, каким бы большим или чудовищным он ни был, при условии, что грешник искренне раскаялся.

– Католическая церковь считает простительными грехи такого масштаба, как у Мандель, если ее раскаяние будет искренним⁸.

Отец Гереке, священник, приставленный ко многим осужденным в Нюрнберге нацистским офицерам, считал, что судить должен только Бог, поэтому вопрос вины был не в его компетенции. Он молился о том, чтобы избежать всякой гордости и любых предрассудков в отношении тех существ, которые находились на его попечении. Гереке описывали как человека, который подходил к своим задачам в «духе смирения, битвы за души людей, стоящих под тенью виселицы»⁹. Вполне вероятно, что отец Старк был таким же.

Глава 97

Последнее прощание

Наше прощание было очень, очень грустным.

Маргит, подругу Марии со времен Дахау, оправдали и выпустили из тюрьмы; она должна была уехать на том же поезде, что и оправданный заключенный доктор Мюнх. Позже Маргит с большим сожалением отмечала, что не смогла попрощаться с Марией как следует.

– Всегда трудно, когда один человек может уехать, а другой – нет. И я была совершенно одна, когда мне нужно было уходить. У меня был мой чемодан, быстро приехал грузовик, и я уехала².

Десятого января был тридцать шестой день рождения Марии. 13 января 1948 года Верховный национальный трибунал был уведомлен о том, что президент отказал в помиловании двадцати одному из двадцати трех осужденных, включая Мандель³.

Неизвестно, когда Мария и остальные узнали эти новости. Семнадцатого января в газете Trybuna Robotnicza появилась статья под заголовком «Преступники из персонала лагеря Аушвиц будут повешены»⁴. Так что по крайней мере к этой дате стало известно об отказе в помиловании, и, предположительно, обвиняемым тоже об этом сообщили.

Время и дата казни были назначены на 24 января 1948 года в семь утра⁵. С этого момента в камерах для смертников постоянно горел свет⁶.

Глава 98

Рахвалова и душевая

Среди большого количества евреев стало практически религиозным убеждением, что ни один нацистский военный преступник никогда не должен быть прощен, независимо от того, что он совершил в дальнейшем. Этот тезис подтверждается расхожим мнением о том, что только те, кому причинили зло, могут простить своих мучителей. По страшному выражению Янкелевича, «прощение умерло в лагерях смерти».

С самого начала пребывания в Монтелюпихе жизнь Марии пересеклась с жизнью женщины по имени Станислава Рахвалова. Рахвалова была бывшей узницей Аушвиц-Биркенау, ныне находившейся под стражей по политическим обвинениям. Она была поразительной женщиной, обладавшей огромной силой характера и личным мужеством. Дочь Рахваловой, Анна, описывает свою мать как «законченную оптимистку»:

– Она всегда улыбалась. Очень стойкая².

Анна, которая сейчас живет за городом с двумя грозными сторожевыми собаками и кошкой с клещами, мотается туда-сюда, пока мы разговариваем, и вспоминает историю из своего детства, которая проливает свет на личность Рахваловой. Во время оккупации мать дала Анне последние деньги, чтобы купить молока. Однако по пути в магазин Анна увидела очень худую маленькую кошечку.

– Я отдала хозяйке кошки деньги, взяла ее и вернулась домой. Когда мама открыла дверь, я сказала: «Мамочка…» Она посмотрела на меня и спросила: «Так теперь у тебя есть кошка?» И мы обе рассмеялись³.

Рахваловой довелось побывать в нескольких разных тюрьмах и лагерях. На тюремных фотографиях, сделанных в 1951 году, у нее сильное лицо, тяжелые черты, длинная голова, красивый профиль, темные волосы длиной до плеч, собранные в косу с повязкой, и круги под глазами. На ее фотографии из Аушвица, сделанной в 1942 году, у Рахваловой неровно обрезанные волосы длиной около пары сантиметров, полосатая тюремная униформа; на другом снимке – прямой и вызывающий взгляд в объектив камеры, как у Марии Мандель на ее последующей фотографии в Монтелюпихе.

Хотя Станислава родом из Львова, она вышла замуж за офицера польской армии по имени Зигмунт Рахваль и переехала в Краков. От этого брака родились две дочери. После начала войны Зигмунта депортировали в Сибирь, где он умер от туберкулеза. Станислава стала активно участвовать в городском подпольном движении в качестве курьера, используя различные псевдонимы. Ее дважды арестовывали, сначала в 1941 году, после чего она отбыла короткий срок в Монтелюпихе, а затем снова в октябре 1942 года, когда ее отправили в Аушвиц-Биркенау⁴.

Когда Рахвалова прибыла туда в 1942 году, условия содержания были крайне суровыми. Она пережила трудный карантинный период в переполненном бараке, кишащем паразитами, без вентиляции и отопления, с жестокими утренними перекличками. Из-за ужасных условий спать было невозможно, поэтому заключенные проводили целые ночи, сидя без сна⁵. После окончания карантина Рахвалову назначали на различные изнурительные работы на свежем воздухе. В конце концов благодаря силе своей личности, а также знанию французского и немецкого языков Станислава заняла высокую должность, контролируя поступление и регистрацию новых заключенных в лагере.

Данута Мосевич-Микусова вспоминает доброту Рахваловой, когда попала в лагерь.

– Рахвалова сказала мне, что самое страшное время, когда ты прибываешь в Аушвиц, – это первые семь недель, потому что это период карантина, и именно тогда ты остаешься во вшивых бараках.

Допросив ее, Рахвалова сделала запись, что Данута отлично владеет языками, и сказала ей: «Потерпите первые семь недель, а потом мы постараемся вас куда-нибудь пристроить»⁶. Данута отметила, что, когда приходили еврейские женщины, Рахвалова не записывала их.

– Если они не выглядели как еврейки, она не записывала их как евреек. Рахвалова была исключительно смелой!⁷

Станислава также начала налаживать связи с лагерным подпольем⁸.

Ее фигура служила своего рода заменой матери для молодых женщин; Станислава поднимала им настроение, рассказывая сказочные истории, которые позволяли им отвлечься от повседневных реалий их жизни. В уединении она оплакивала разлуку со своими дочерьми, которые едва выживали за пределами лагеря. Благодаря своим связям Рахвалова могла отправлять и получать письма от своих дочерей, несколько из которых существуют и по сей день. Анна вспоминает, что, хотя некоторые из писем подвергались цензуре, они все же доходили до нее.

– Я не знаю, как она это делала, но когда лагерь опустел, она вынесла наши письма с собой. В письмах говорилось: «Я здорова, я справляюсь, я вас очень люблю»⁹.

В январе 1945 года Рахвалова была эвакуирована из Биркенау в Равенсбрюк, затем в другой лагерь, а в мае окончательно освобождена¹⁰.

Вернувшись в Краков, Станислава продолжила свою подпольную деятельность в различных антикоммунистических организациях. Теперь она взяла себе псевдоним Зигмунт, в знак уважения к своему погибшему мужу. Ее целью был сбор информации об армейской, политической и другой разведке, а также личных данных о членах партии и функционерах тайной полиции. В одном из рукописных документов того периода Рахвалова значится бесспорным лидером и центром большой паутины подпольных контактов¹¹.

Станислава была вновь арестована в октябре 1946 года, заключена в тюрьму в Монтелюпихе, дважды предстала перед судом и в декабре 1947 года была приговорена к смертной казни. Через несколько месяцев приговор был заменен на пожизненное заключение.

В своих письменных воспоминаниях Рахвалова утверждает, что мечтой каждого заключенного в лагере было однажды увидеть своих преследователей за решеткой и униженными¹². Позже ее мечта исполнилась совершенно неожиданным образом, когда она встретила свою бывшую надзирательницу Марию Мандель именно в таком положении – на четвереньках, моющую стены тюрьмы.

Рахвалова боролась с жаждой мести и с воспоминаниями о жестокости Мандель в лагерях. Мария сразу же узнала Станиславу и, казалось, съежилась от ее взгляда. Станислава призналась: «Я перестала быть заключенной, которая должна была соблюдать тюремные правила, я была узницей концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, а женщины передо мной были эсэсовками, нашими угнетательницами, убийцами. Плотину прорвало, и мои слова понеслись, как лавина; злые, жестокие, грубые, хамские, те, с которыми к нам обращались в лагере по любому поводу»¹³.

Рахвалову иногда брали присоединиться к немецким женщинам во время физических упражнений, и она отмечала, что Мария ходила на прогулки отдельно, в стороне от них. «Она шла быстро, заложив руки за спину, низко опустив голову, с насупленными бровями. Со времен Аушвица от ее красоты почти не осталось и следа. Только волосы у нее по-прежнему были золотистые, глаза большие и голубые, хотя в ее взгляде не было прежней Мандель; была какая-то грусть и постоянное выражение удивления, которое появлялось, стоило ей взглянуть на меня»¹⁴.