Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 49)

В течение недели после суда Мария и другие осужденные писали и передавали президенту Польши Беруту прошения о помиловании. Станислав Рымарь подал прошение Марии. «Как назначенный судом защитник, выполняющий просьбу осужденных, я прошу уважаемого господина президента воспользоваться правом на помилование в отношении вышеупомянутых осужденных»⁹.

Письмо Марии, как и прочие ее показания, написано от руки химическим карандашом и каллиграфическим почерком – очевидно, она очень старалась быть как можно аккуратнее. В своем письме Мандель просит об отсрочке приговора, ссылаясь на то, что ей приходилось самой зарабатывать на жизнь, и объясняет, что после аншлюса она потеряла работу на почте из-за того, что не была членом нацистской партии. Она отмечает, что дядя помог ей найти новую работу в Лихтенбурге. «В 1942 году все концентрационные лагеря перешли под контроль СС, и тогда по собственному согласию я вошла в состав СС, но только в качестве гражданского служащего»¹⁰.

По словам Мандель, большая часть ответственности лежала на других людях, а она лишь выполняла их приказы. Перечисляя некоторые из совершенных ею жестокостей, Мария заявляет: «Я могу лишь думать, что это, должно быть, был какой-то другой человек, поскольку ни одно из обвинений не имеет ко мне отношения». Далее она ссылается на письма, написанные в ее защиту и представленные суду. В конце концов она просит о помиловании ради своего престарелого отца. «Ради моего старого отца, который полагается только на себя, я хотела бы попросить господина президента о помиловании»¹¹.

Мария ни разу не выразила сожаление, не извинилась и не взяла на себя ответственность за свои действия.

Преисполненная тревоги и надежды, она стала ждать ответа.

Глава 94

Сочельник 1947 года

Идет снег, и солнце садится в это последнее воскресенье перед Рождеством.

С каким боевым духом в сердцах людей, с какими заботами мы сейчас живем, не имея ни малейшего представления о том, как посвятить себя волшебству Рождества?

21 декабря 1947 года, всего через день после того, как многих из подсудимых по делу об Аушвице приговорили к смерти, наступил Рождественский сочельник. Данута Войнар-Гурецкая ярко запомнила ту ночь. В тюремном блоке было тихо, никто не кричал и не хлопал дверьми, как обычно. Заключенные были одни.

В камере Дануты женщины погрузились в раздумья.

Было уже четыре утра, и, хотя темнота ночи медленно надвигалась на них, свет еще не включили. Сумерки Рождественского сочельника навевали воспоминания о прошлом, о людях, с которыми узники когда-то делили радости праздника. Счастливое детство, многообещающие школьные годы, военное время…

Внезапно далекий красивый звук нарушил задумчивую тишину. Сначала это был хор из нескольких мужских голосов, но с каждой секундой он становился все сильнее и многоголоснее. Неужели кто-то привел в тюремные стены группу певцов-колядовщиков, чтобы поднять заключенным настроение в канун Рождества? Внезапно в камере зажегся свет, и в дверях появилась надзирательница Кунда. «Слушай, немцы поют свои колядки. Ну не мило ли? Я оставлю двери открытыми, чтобы все могли послушать».

Хор крепких мужских голосов, доносящийся из камер на втором этаже, казалось, охватил всю тюрьму. Stille Nacht. Heilige Nacht. В сладкой мелодии этой колядки было что-то трогательное, да и в самой ситуации тоже. Двадцать три из этих сорока поющих мужчин были приговорены к смерти всего за несколько дней до этого².

Глава 95

Жаба

То, что случилось с моими родителями, они объясняли как удар, нанесенный судьбой, не поддающейся индивидуальному влиянию… Все было ужасно именно потому, что ты сам стал жертвой, жертвой коллективной и неизбежной судьбы… И ты чувствовал, что судьба обошлась с тобой несправедливо.

Позже, в тот же сочельник, Мандель и Брандль переживали эмоциональные трудности. В Монтелюпихе существовал обычай подселять политических заключенных в камеры приговоренных к смерти. Эти заключенные должны были предотвращать любые попытки самоубийства перед казнью². Кунда, надзирательница, зашла в камеру Дануты Войнар-Гурецкой и потребовала, чтобы она исполнила эту задачу. «Ты должна прямо сейчас взять все свои вещи и уйти отсюда, чтобы жить с двумя немецкими женщинами, которых приговорили к смерти. Их нельзя оставлять одних. Пошли скорее»³. Данута с ужасом обдумывала эту идею, и после некоторого обсуждения с сокамерницами женщина по имени Мария Жабянка, по прозвищу Жаба, вызвалась пойти вместо нее.

Охранник согласился на такую замену, заявив, что единственным критерием является владение немецким языком. Психиатр по профессии, Жаба приняла задание спокойно, заявив, что это будет уникальный профессиональный опыт. «Как психиатр я с нетерпением жду встречи с ними. Это не святотатство с моей стороны. Я действительно с нетерпением жду встречи с этими двумя женщинами»⁴.

Мария Жабянка была доброй женщиной с блестящим интеллектом. Описанная как «не идущая на компромисс, с сочувствием к людям, но также и с сочувствием к эсэсовцам»⁵, Жаба была грузного телосложения, с коротко стриженными темными волосами, уложенными набок, и в круглых очках в темной оправе. Как и многие другие политические заключенные в Монтелюпихе, Жаба была арестована за деятельность в организации «Свобода и независимость»⁶.

И Ханна Высоцкая, и Данута Войнар-Гурецкая помнят яркие рассказы Жабы о том, что происходило за то время, которое она провела с осужденными женщинами. Ханна позже заметила: «Когда они сидели в камере для смертников, Жаба их успокаивала и даже убирала за ними»⁷.

Жаба несколько раз обсуждала с Мандель и Брандль их поступки и то, что происходило в их жизни. Обе заявили, что на войне любая форма истребления оправданна.

Мандель не могла понять, за что ее наказывают. Она сказала Жабе, что политические заключенные находятся в той же ситуации, что и она; что она служила, не жалеет об этом и что это было в порядке вещей. Она думала, что русские будут к ней добрее, чем американцы, потому что «с американцами она бы точно получила смертный приговор»⁸. Поэтому она сказала Жабе, что она хорошего мнения о Сталине, так как думала, что это настроит политическую систему тайной полиции на более снисходительный лад.

Во время своего визита Жаба сочла женщин совершенно вменяемыми, хотя они продолжали отрицать свою вину в каких-либо преступлениях. Мандель показалась ей настолько фанатичной, что вскоре она оставила все попытки объяснить ей чувства выживших узников к Аушвицу. Позже Жаба рассказала Дануте, что женщины много молились и не верили, что их приговоры будут приведены в исполнение. «Мандель даже учила польский язык»⁹.

Глава 96

Отец Старк

Несомненно, работа была сложной, и, несомненно, отец Мариан был послан туда как человек, сведущий в этом деле. В таких вопросах священник больше рассчитывает на Бога, чем на себя.

Всем приговоренным к смерти предоставлялась возможность встречаться со священнослужителем. Марии как бывшей католичке был назначен отец Мариан Старк. На фотографии того времени отец Старк изображен с пристальным и сострадательным взглядом, в очках в проволочной оправе, в темном костюме и круглом белом священническом воротничке того времени. Волосы Старка поредели на макушке, на подбородке ярко выраженная ложбинка, он выглядит собранным и умным².

Хотя Мариан Старк умер в 1984 году, его до сих пор с нежностью вспоминает один из его учеников, отец Владислав Пиотровский. Пиотровский описывает Старка как очень энергичного человека с прекрасными манерами. Он был «человеком большой доброты по отношению к людям, очень общительным».

– Как профессор он был чрезвычайно образован, его специальностью было моральное богословие, и он часто касался моральных аспектов жизни священника³.

В 1947–1948 годах Мариан Старк был профессором, а не приходским священником. «Вероятно, он был выбран для работы в Монтелюпихе из-за его происхождения. Это был особый случай».

На наш вопрос о том, как, по его мнению, отец Старк мог давать советы Марии, Пиотровский ответил, что «он напомнил Марии о великом милосердии Божьем и помог ей правильно оценить масштаб ее преступлений, чтобы подготовить ее к таинству примирения».

– Я думаю, что в каждом человеке осталась какая-то маленькая искорка добра, и поэтому нам не дано никого судить или осуждать. Это касается лишь самого Бога⁴.

Католический дьякон Луис Баерга также предположил, как отец Старк мог напутствовать Марию.

– Вероятно, он начал с того, что задал ей вопросы о ее детстве, воспитании и степени католического образования, которое она, возможно, получила или не получила. Насколько сильной была ее вера изначально и насколько она сильна сейчас. Затем он попытался бы выяснить, потеряла ли она веру и почему⁵.

Действительно, Мария всегда высказывала противоречивые утверждения о своей вере. В начале своих досудебных показаний она заявляет, что «с самого рождения и по сей день верит в Бога». Однако вскоре после этого Мария также заявляет: «Моя прошлая жизнь вела меня по такому пути испытаний, бед и несчастий, что я потеряла всякую веру во Всемогущего Бога»⁶. Позже она говорит: «Под влиянием и в результате всего пережитого в концлагере Аушвиц и, наконец, из-за смерти моего жениха и моей матери я усомнилась в существовании Бога и в 1945 году официально вышла из католической церкви. Я сделала это во время своего пребывания в Мюльдорфе. [Хотя] я по-прежнему верю в Бога, я отреклась от веры в Марию, непорочное зачатие и тому подобное»⁷.