Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 52)

И Рахвалова ответила:

– Прощаю от лица всех женщин-заключенных¹¹.

Рассказывая Дануте эту историю, Рахвалова спросила ее, простила ли она Мандель. Когда Данута ответила, что и вправду ее простила, Рахвалова спросила:

– Значит, ты прощаешь меня за то, что я простила ее от лица всех?

– Безусловно, – ответила Данута. – Что бы я была за католичка, если бы не простила?

– Ну, ведь некоторые женщины держат на меня зуб за то, что я простила ее от лица всех. Кто-то сказал, мол, прощай от своего имени, но не от моего¹², – сказала Рахвалова.

Когда в 2005 году Дануту спросили, верит ли она рассказу Рахваловой и считает ли ее заслуживающим доверия свидетелем, она ответила категоричным «Да!»¹³.

Глава 100

Раскаяние

Вопрос, который стоит за случаем в душевой: действительно ли Мандель раскаялась за свои преступления и приняла ответственность за свои действия. В первый год своего пребывания в Монтелюпихе она, конечно же, так не считала.

Однако после вынесения смертного приговора и отказа в помиловании Мария плакала и молилась в своей камере, окончательно замкнувшись в себе¹. Шестьдесят лет спустя Зофия Циковяк, уцелевшая участница женского оркестра, побывавшая на суде над Мандель, до сих пор пытается понять ее поведение. С одной стороны, она ссылается на жестокость Мандель, а с другой – на ее трепетное отношение к Альме Розе.

– Ее поведение заставляет меня думать, что она должна была очень глубоко прочувствовать тот период, обдумать его и сделать какие-то глубокие выводы. Тот факт, что она осталась в зале суда в перерыве, когда остальные ушли, произвел на меня сильное впечатление. Какая-то переоценка итогов ее жизни по отношению к себе и к Богу [наверняка имела место]².

Воспитанная с рождения католичкой, независимо от колебаний ее веры в годы нацизма, Мария должна была научиться определенным богословским понятиям. Как пересказала много лет спустя сестра Ортрудис, настоятельница монастыря, в котором училась Мария, догматы веры, которым учили Марию, сводятся к тому, что человечество не было создано изначально злым, но каждый человек рождается с первородным грехом. Поэтому все люди уязвимы и подвержены злу.

Однако все грешники могут спастись во Христе, и нет ничего, что не может быть прощено, если человек просит об этом и должным образом раскаивается в содеянном зле. Степень прощения зависит от степени раскаяния и любви, а не от масштабов преступления.

Ортрудис считает, что когда Мария осознала, как сильно согрешила, то восприняла свою казнь как покаяние, как заслуженное наказание, хотя времени на покаяние у нее оставалось не так много³.

– Один лишь Господь знает сердце человека, до самых глубин, однако в его силах также освобождать людей. Мария смогла бы прочувствовать это в заключении. По этой причине она снова смогла молиться и выражать раскаяние⁴.

Психологи Джон Гротген и Фэй Альтман объясняют, что за время долгого пребывания Марии в заключении она «раздвоилась». В психологической терминологии раздвоение, так называемая компартментализация, – это экстремальное дробление личности, используемое для выживания.

– Это не то же самое, что социопат, это созданное «я»; ты становишься созданным персонажем, словно актер. Но когда раздвоение исчезает, что тогда? Повторное объединение личностей будет сложным процессом⁵.

Глава 101

Казнь через повешение

Главная надзирательница лагеря Мария Мандель цинично и с восторгом наблюдала за смертоносным шествием тысяч людей в газовые камеры… Я помню ее всегда ухоженную белокурую голову, насаженную на стройную, хотя и короткую шею. Могла ли она знать, что скоро на эту ухоженную шею в соседнем Кракове накинут петлю?

Странное это занятие – созерцать повешение… Даже с учетом успокаивающего промежутка времени и старой черно-белой хроники, даже зная, что в таких случаях наказание вполне заслуженно, наблюдать за тем, как чья-то жизнь подходит к концу, удобно устроившись в зрительном зале кинотеатра, кажется одновременно неправильным и немного абсурдным.

Мы сидим в темном и прохладном зале Варшавского киноархива. Здесь хранятся кадры нескольких казней нацистских преступников. Позднее исследования показали, что эти видео с повешением, помеченные как сделанные в Монтелюпихе, на самом деле были сняты в варшавской тюрьме Мокотов. Тем не менее повешенные тоже были причастны к Холокосту, и хотя видео или фотографии казни Марии до сих пор не всплыли, можно предположить, что в Монтелюпихе процесс ничем не отличался.

Варшавские казни проходили в кирпичном внутреннем дворе². Во дворе есть одна виселица, к вершине которой ведут пять ступеней. Небольшое сооружение, по сути, деревянный ящик с люком, с каждого конца поддерживается большим строительным козелком. Виселицы в послевоенной Польше зачастую были переносными, как эта, их хранили в разобранном виде, а потом собирали по мере необходимости³.

Палач – грузный мужчина в мундире. Он держит веревку и носит пугающую черную маску, похожую на лицо арлекина. Все палачи и их помощники в масках. На территории и карнизах зданий лежит снег, и погода кажется холодной. На свидетелях надеты тяжелые шинели, а на охранниках – тяжелая униформа с черными ремнями и заметными пряжками. Человек, читающий приговоры, стоит слева от виселицы со связкой бумаг и обращается к обвиняемому, который стоит к нему лицом. Люди вокруг приветствуют его.

Заключенному связывают руки за спиной и направляют его на виселицу. Петля – это грубая узкая веревка. Палачей двое: один накидывает петлю на шею, другой дергает за веревку. Несмотря на холод, оба человека без перчаток. За виселицей есть что-то вроде решетки, по которой они несколько раз ударяют ногой, чтобы освободить зацеп. Человек быстро падает, и кажется, что смерть почти мгновенна. Его руки слегка раздвигаются, когда он умирает. Странно, но непохоже, чтобы у него были явные травмы, когда его лишают жизни. Палач продолжает держать веревку. На заднем плане появляются трое мужчин. Когда тело вынимают из петли, они ловят мертвый груз. Пять солдат собираются вокруг и без церемоний бросают мужчину лицом вниз на носилки.

Очередь приговоренных к казни продолжается, и мужчины выглядят спокойными, почти одурманенными.

Эти палачи знают толк в своей работе; процесс очень быстрый, очень производительный. Без лишних слов. Все больше тел лежат на носилках, некоторые лицом вверх, некоторые лицом вниз, как мусор.

Клинические описания повешения позволяют отдалиться и рассмотреть детали. Когда человека вешают, под собственным весом происходит удушье, вызванное перекрытием доступа кислорода. Лицо синеет, язык высовывается, многие теряют контроль над мочевым пузырем и кишечником, у мужчин может произойти эякуляция⁴.

Во время казней в Нюрнберге было отмечено, что, хотя повешение не убивает человека сразу, если все сделано правильно, он теряет сознание, когда веревка сворачивает ему шею. «Полное прекращение сердцебиения и официальное подтверждение смерти происходит в течение восьми-двенадцати минут после того, как он падает. В течение этого времени он не задыхается и не захлебывается; возможно, он прокусывает себе язык и теряет контроль над кишечником, когда его шея сворачивается, но он не понимает ни того, ни другого»⁵.

Любые дополнительные страдания допускались только в случае с приговоренными эсэсовцами, и палач часто намеренно затягивал процесс, регулируя высоту и расположение веревки⁶. При падении с большей высоты, которое происходит быстрее, шея ломается, и человек умирает почти сразу⁷.

Глава 102

Место казни

Мы никогда не заботились о том, чтобы узнать побольше о месте казни. Собственно говоря, нам было все равно; у нас были свои товарищи, приговоренные к смерти, свои допросы и ужасы, которые нужно было обдумать.

За годы, прошедшие после повешения сотрудников Аушвица, возникли споры и разногласия по поводу того, где именно происходили казни. Несомненно, спланировать и исполнить повешение двадцати одного человека, а затем иметь дело с многочисленными телами, было логистическим испытанием.

Самым подходящим местом казни, конечно же, кажется территория тюрьмы в Монтелюпихе. Однако уже в 2005 году сотрудники тюрьмы распространили явно подделанный документ, в котором говорилось, что казнь Марии Мандель состоялась в другой тюрьме, на улице Сенацкой, на другом конце города от Монтелюпиха².

После войны, когда настроения в Польше были очень накалены, появился большой интерес к тому, чтобы наказать нацистских преступников, а некоторые хотели сделать это публично. До войны смертный приговор часто приводился в исполнение по-простому, всего несколькими людьми в закрытой обстановке. После войны Верховный национальный суд принял постановление, которое разрешало проводить такие казни публично. Основной принцип заключался в том, чтобы дать выжившим чувство удовлетворения, позволив наблюдать за смертью людей, которые причинили им зло³.

В районе Кракова единственной публичной казнью была казнь коменданта Аушвица Рудольфа Хёсса, которая состоялась на территории лагеря. Однако большой суд над персоналом лагеря Штутхоф в 1946 году привел к массовой казни в Гданьске 4 июля того же года.

Это публичное повешение стало в некотором роде коллективным катарсисом. Люди столько всего повидали во время оккупации и войны. В каждой семье кто-то был убит, воевал на фронте или содержался в концлагере; если и не их члены семьи, то друзья и соседи. Пойти и посмотреть, как наказывают нацистов, было в порядке вещей – с собой брали даже детей. К тому же страна лежала в руинах, жилья не хватало, люди не знали, кому доверять. Телевидения не было, и даже если у кого-то было радио, услышать казнь было совсем не то⁴.