Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 54)

Ханя описала, как Мандель мотала головой, а охранники дразнили ее и насмехались над ней.

– Хотя они отпускали грубые комментарии, толкали и пихали ее и были поголовно пьяны, она просто закрыла глаза, не обращая на это внимания. И ее последними словами были Polska żyje! [ «Жива Польша!»], не «Да здравствует Польша!», а «Жива Польша!». А затем ее повесили⁸.

Мы можем лишь строить догадки о том, что побудило Марию закончить свою жизнь словами «Жива Польша!». Возможно, это было сказано с сарказмом. Возможно, этот возглас был выражением раскаяния за все те страдания, которые Мандель причинила польскому народу. Жаба всегда утверждала, что в последние недели своей жизни Мария делала только две вещи: «Она много молилась и пыталась выучить польский язык»⁹. Возможно, в стрессовой ситуации Мария повторила то, что услышала от Либехеншеля всего несколько мгновений назад.

Возможно, на подсознательном уровне Мария повторила крик, который много раз звучал у черной стены смерти в Аушвице I¹⁰. Там этот двор располагался рядом с административными помещениями, в которых Мария провела свои первые дни в лагере. Кроме того, Мандель наверняка подслушивала разговоры польских политических заключенных, отправленных на казнь в Равенсбрюк, которые все без исключения умирали с криком: «Да здравствует Польша!»¹¹.

Что бы их ни вдохновляло, последние слова Марии были именно такими, и ее казнь через повешение была завершена в 7:32 утра. Мария Мандель умерла в возрасте тридцати шести лет.

Глава 106

Приговор приведен в исполнение

К девяти утра 26 января все осужденные по делу Аушвица были повешены. Тюремные служащие подписывали рапорты, удостоверяющие смерть, а новости о состоявшихся казнях быстро разошлись среди заключенных по сарафанному радио. Данута Войнар-Гурецкая вспоминала последствия.

Дневной свет неприятно смешивался с электрическим, когда его включали. Наконец тишину нарушили приближающиеся шаги. Все бросились к окнам. Люди в форме снова прошли мимо с противоположного направления, только в этот раз их вереница была гораздо короче, чем раньше.

Через несколько минут в тюрьму вернулась жизнь. Анна [надзирательница] открыла камеру, лицом бледно-серая, в глазах ужас.

– Немцев повесили. Я сама видела.

В ответ на ее слова наступила тишина.

– Стало так холодно. Если бы я знала, то не пошла бы. Это было ужасно.

Она продолжала стоять в тревоге… Кто-то спросил:

– Долго было?

– Да, двадцать два человека повесили. Заняло много времени. Господи, как же мне это надоело.

Вот и все ее слова. Завтрак в тот день не подавали¹.

Глава 107

Последствия

Я не интересовалась процессом и не присутствовала на нем. [После этого] я не пошла смотреть на ее тело, которое после казни привезли в анатомический театр нашей медицинской академии. Несмотря на уговоры коллег, которые сами ходили смотреть на тело Мандель.

Сразу после казней в распоряжении сотрудников тюрьмы оставался двадцать один труп. Протокол предписывал уведомить краковский отдел записей о том, что приговоры были приведены в исполнение. Кроме того, в отделе записей фиксировался их последний известный адрес. У Марии было написано просто: «Деревня Мюнцкирхен, Верхняя Австрия»².

Было принято решение передать тела в медицинский институт Ягеллонского университета для использования студентами на занятиях по анатомии и препарированию. Доктор Ежи Людвиковский, в то время студент-медик, был в школе, когда услышал, что привезли тела военных преступников:

– Тела привезли на обычном городском грузовике, куда беспорядочно сбросили трупы, а затем выгрузили их безо всяких церемоний и уважительного обращения. [Единственным условием] было то, что количество трупов должно было совпадать с данными в документах³.

Большинству уцелевших узников лагерей понравилась бы такая параллель между обращением с телами в Аушвице и повешенными телами их убийц, небрежно брошенными в медицинском институте.

По стандартной процедуре, такие трупы сначала сохраняли в формалине в течение нескольких месяцев, чтобы они «затвердели». После этого тела могли лежать годами, их выбрасывали только тогда, когда они были «израсходованы» или препарированы до неузнаваемости. Людвиковский отмечал:

– В то время, после войны, недостатка в трупах не было. Их хранили в специальной комнате, где были ванны, контейнеры, в которых тела держали в формалине⁴.

Несколько студентов-медиков помнят, как работали над трупами персонала Аушвица. Особенно большое впечатление произвело тело Мандель. Будущий директор Института судебной медицины, профессор Здислав Марек, сдавал экзамен по анатомии на трупе Марии и бальзамировал правую ногу⁵. Помимо студентов-медиков Ягеллонского университета, к трупам приводили студентов-искусствоведов из Краковской академии изящных искусств. Начинающий скульптор Войцех Плевиньский вспоминал, что, когда они вошли в большой зал, заставленный столами, он заметил «бычью шею эсэсовца и молодую, симпатичную женщину, – вероятно, это была Мария Мандель, потаскуха из Бжезинки»⁶. В июне 1949 года Ежи Людвиковский сдавал экзамен по анатомии на хорошо сохранившемся теле и сохранил яркие воспоминания о личной встрече с мертвой Марией Мандель.

Как обычно перед экзаменами, я очень нервничал. На столе лежал труп хорошо сложенной женщины с фантастической мускулатурой. Экзаменатор дал мне задание сделать овальное отверстие в брюшной полости бедренной артерии. Я сосредоточился на задании и, естественно, не смотрел на труп. Я бы провалил экзамен, если бы не экзаменатор, который сказал: «Режь здесь глубже, ты же наверняка видишь, какая у нее плотная жировая ткань?» Поэтому я так и сделал, что привело к блестящему результату. Я сдал экзамен, получив оценку «В».

Когда я выходил из комнаты, туда вошел Сташек. Доктор Г., который был его другом и моим знакомым, спросил меня, знаю ли я, на ком сдавал экзамен. Вопрос застал меня врасплох, и я удивленно посмотрел на него. Тогда он сказал: «Ты работал на комендантке лагеря Аушвиц».

Я не помню, назвал ли он ее имя или лишь должность. Я все еще был в ступоре от экзамена, и его ответ меня поразил, даже шокировал, потому что я помнил эту ужасную, хотя и очень красивую женщину Мандель, от чьих преступлений у присутствовавших кровь стыла в жилах, из процесса по делу Аушвица. Осенью 1947 года [я] несколько раз ходил посмотреть на судебный процесс и знал человека, который доставал нам бесплатные пропуска. Я был там во время оглашения смертных приговоров, и доктор Г. знал об этом, так что, возможно, именно поэтому он задал мне такой вопрос.

Дверь в комнату для препарирования не успели закрыть, а может, доктор Г. специально ее не закрыл. Я внимательнее присмотрелся к телу. Крупа что-то с ним делал, но я мог видеть все тело целиком. Да! Это была та самая Мария Мандель! У меня не было никаких сомнений.

Несмотря на посмертные изменения и то, что тело пришлось держать в формалине, ее внешний вид не испортился. У нее были длинные волосы, гораздо длиннее тех, что я помнил из судебного процесса. У нее даже сохранились брови и ресницы. Ее шея была не прикрыта, поэтому я видел, как она умерла, потому что на шее был глубокий, четкий след от удавки после повешения.

Тело Марии Мандель осталось целым и, невзирая на воздействие формалина, каждую мышцу можно было хорошо рассмотреть. С этой точки зрения она была фантастическим наглядным пособием для студентов-медиков.

После экзамена я поговорил со Сташеком Крупой, который использовал какой-то колкий эпитет, чтобы выразить свое признание анатомическому телосложению покойной⁷.

В более поздние годы ученые задавались вопросом, действительно ли такие студенты, как Людвиковский, могли работать над телом Мандель в 1949 году, спустя более года после ее казни. Один судебный медик утверждает, что такое действительно было возможно.

– Это обычная практика: прежде чем студент сможет работать с телом, оно должно пролежать в формалине несколько месяцев, и только потом с ним можно работать. Это говорит о том, что врач, который сказал, что проводил осмотр Мандель, мог и в самом деле это сделать!⁸

Манера этого врача откровенна; кажется, его не смущают наши поиски информации. Он с энтузиазмом относится к своей специальности и хорошо разбирается в ней.

Мы встречаемся серым и дождливым утром, что выглядит вполне уместным, учитывая, что тема нашего разговора – казнь через повешение. В самом начале он замечает, делая отступление, что одним из заметных признаков повешенного тела является легкий запах изо рта, и что в медицинских институтах долгое время было принято использовать невостребованные тела в качестве анатомических пособий для студентов, чтобы они могли углубить свои знания о человеческом теле и научиться препарированию. Во время войны и после нее это правило распространилось и на тела, умерщвленные посредством казни.

Он отмечает, что Институту судебной медицины не нужны были тела с казней, так как их студентам в большом количестве доставались тела с мест несчастных случаев, после убийств, от естественной смерти и так далее. Однако для институтов анатомии требовалось очень много тел.

– Сейчас мы уже не используем трупы, у нас есть компьютерные программы, модели, но в те дни это был единственный способ обучать будущих врачей анатомии⁹.