Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 38)

Бывшие заключенные описали распорядок дня: шесть утра – подъем и сбор «кубиков». (Заключенные оставляли свою одежду вне камер, сложив ее в кубики). Завтрак. Между завтраком и обедом – безделье. С часу до двух – обед. Между обедом и ужином – безделье. С четырех до пяти – ужин. Шесть вечера – перекличка.

Каждый день охранники проверяли камеры, ударяя по прутьям каким-нибудь предметом, чтобы услышать звуки. По словам директора, они и сегодня так делают⁸.

Охранники не были вооружены. Немецким заключенным разрешалось получать посылки и спать на соломенных матрасах, полякам – нет, и они спали на голых досках. В камерах не было туалетов, и заключенным разрешалось мыться только раз в неделю.

С нацистскими заключенными было велено обращаться получше. «Всем военным преступникам, при получении пищи, следует добавлять порцию сырой капусты. Их прогулки на свежем воздухе должны быть увеличены по времени, и [мы должны] приложить максимум усилий, чтобы их внешний вид и здоровье были в порядке для суда»⁹. Ядя, бывшая тюремная надзирательница, заявляла: «Нам ни в коем случае нельзя было поднимать на них руку»¹⁰.

Маргит отмечает, что в первые недели после прибытия в Монтелюпих их распределили по пять человек в камеру и что три другие женщины с ней и Марией были бывшими надзирательницами из Аушвица.

– У меня было ощущение, – говорит она, – что тюрьма была заполнена до отказа¹¹.

Глава 69

Побег Йоханны Лангефельд

Йоханну Лангефельд, предшественницу Марии в лагерях Равенсбрюк и Биркенау, выдали Польше в том же транспорте. Маргит вспоминает о Лангефельд: «Она носила белые чулки и высокие туфли. Ни среди нацистов, ни среди всех немцев другого такого человека было не найти»¹.

По прибытии в Монтелюпих Лангефельд и Мандель были направлены на работу на открытом воздухе в тюрьме и вокруг нее. В канун Рождества 1946 года Йоханна и Мария получили задание убраться в личной квартире директора. Маргит прекрасно это помнит.

За день до святой ночи 1946 года [канун Рождества] Марии разрешили работать за пределами тюрьмы – в личной квартире директора. Мария пошла на работу вместе с обер-надзирательницей из Аушвица Лангефельд. Они мыли окна, уже стемнело, и вдруг Лангефельд убежала [сбежала], и ее не поймали. Ей необычно повезло, она была необычайно везучей².

Мы не могли ее найти! Нам пришлось искать ее по всему вокзалу [безлюдному, потому что это был день перед Рождеством], и я замерзла³. Стоял сильный мороз. После этого немцам не разрешили работать, и нам пришлось всю зиму просидеть в камерах⁴.

Лангефельд, убегая по холодным и заснеженным улицам Кракова, нашла убежище в монастыре, где связалась с польской католической организацией. Впоследствии она долгое время скрывалась, появилась в Германии в 1957 году и умерла в 1975 году без дальнейшего судебного преследования⁵.

В дополнение к шумихе, вызванной побегом Лангефельд, некоторые заключенные были расстроены тем, что Мандель получила постоянную работу. Один из бывших заключенных Аушвица пожаловался чиновникам на чудовищность преступлений Марии. Из-за этого, а также из-за побега Лангефельд, ее приговорили к длительной изоляции в камере. 16 апреля 1947 года бывший комендант Аушвица Рудольф Хёсс был повешен в Аушвице, а в конце апреля начались допросы Марии. Она по-прежнему находилась в одиночной камере.

Маргит поместили в соседнюю камеру с несколькими другими женщинами:

– Каждый вечер, когда воздух был чистым, мы разговаривали друг с другом через печное отверстие. Я жалела Марию и всегда утешала ее⁶.

После нескольких месяцев одиночного заключения заключенные заметили, что Мандель становится тяжело. Начальник тюрьмы, обеспокоенный тем, что ему поручено поддерживать заключенных нацистов в хорошей форме до суда, спросил Марию, кого из сокамерниц она хотела бы видеть в камере. Она выбрала Маргит. Маргит до сих пор вспоминает об этом с радостью и гордостью: «Она попросила обо мне!»⁷

Появление товарища помогло Марии выйти из депрессии, а для Маргит, которая была счастлива воссоединиться с подругой, это принесло и другие плоды.

Я пришла сюда с очень сильными прыщами, появившимися в подростковом возрасте. В двадцать пять лет я думала, что худшее уже позади, но как бы не так – скорее наоборот. Лицо пострадало не сильно, но спина и плечи выглядели ужасно. Я показала Марии, и она была потрясена тем, как плохо я выглядела… Мне постоянно требовалось [получать] из прачечной кусок шелкового белья, и каждый день Мария натирала мне спину своей мочой, и мне становилось лучше. Я была ей очень благодарна и никогда этого не забуду. Даже когда у нас совсем ничего не было, Мария всегда знала, как помочь⁸.

Глава 70

Время мучительно тянулось

В конце концов Марию и Маргит перевели в камеру на четырех человек, и из-за переполненности тюрьмы им пришлось спать по двое на одной койке. Нижнюю койку занимали Маргит и Эрна Боден, а верхнюю – Мария и Тереза Брандль. Маргит до сих пор видит, «как Мария сидит на этой кровати – с уложенными волосами»¹. В камере висело распятие; также было окошко в жестяной раме, которое едва открывалось сверху. «Но там была только стена, а жесть была такой кособокой, что мы могли видеть только немножко [света], днем или ночью»².

Заключенный из соседней камеры вспоминает, что койки были деревянными, а за ними водилось много клопов – так много, что они падали с потолка. Женщины носили панталоны и подвязывали штанины внизу, чтобы клопы не забирались наверх.

– Они приносили вонючие тряпки [с дезинфицирующими средствами], чтобы разложить их по углам. От этого запаха у нас ужасно болела голова, просто раскалывалась. Когда стояли добрые охранники, нам разрешали приносить вязальные спицы из швейной комнаты; мы вылавливали тараканов из щелей в стенах и дверях и убивали их одного за другим³.

Что касается еды, то Маргит помнит капусту:

– Нам давали только суп из капусты. Мы ели его постоянно. Иногда был хлеб и черный кофе. В канун Рождества давали ложку квашеной капусты и половину соленой селедки⁴. Вначале нам не разрешали держать в камере никаких вещей, и мы носили только ту одежду, которая у нас уже была. Позже, когда заговорили о суде, мы получили новую одежду: форменную юбку и пиджак зеленого цвета, а вместе с ними – белую блузку⁵.

Маргит также вспоминает, что, хотя им приходилось «неделями носить нижнее белье», мыться разрешалось каждый день. У Маргит не было обуви, и ей приходилось обматывать ноги тряпками.

– Если ботинки были у вас с собой, вы могли их носить. Если нет, то вам не повезло⁶.

Туалеты были простейшими, по сути, ведрами, стоявшими в камерах. У некоторых были крышки, но у большинства их не было, и Маргит воровала старые рваные рубашки из прачечной и закрывала ими ведро, «чтобы запах не был таким ужасным»⁷.

Зофия Москала вспоминала, что после посещения бани приходилось пользоваться полотенцами очень плохого качества.

– Вытираешься им, а оно такое мокрое, что вода вытекает. Потом охранник насыпал нам в волосы какой-то порошок⁸.

Со временем заключенных переводили из камеры в камеру, и некоторые женщины, в том числе Маргит, но пока что не Мария, получили работу. Маргит определили в тюремную прачечную, где она должна была стирать одежду мужчин-охранников.

– У нас не было блох, но у охранников, которые следили за нами, были! Когда мы стирали их белье, они были очень большими и парили над водой!⁹

Когда проводилась казнь, приезжала машина с синим крестом:

– И водитель всегда стоял на ступеньке, потому что ему же и приходилось забирать трупы. Синий крест – это я точно помню¹⁰.

Другая заключенная вспоминала, что во время прогулок под стеной пекарни часто можно было увидеть следы крови. «Там и происходили казни»¹¹.

Время в тюрьме мучительно тянулось, прерываемое только звуками – приемы пищи, удары по решетке, слив экскрементов из ведер, звуки опорожнения в камерах – и любому внешнему шуму, проникающему сквозь стены извне тюрьмы. Одну женщину каждое утро будил «далекий скрип трамвая, поворачивающего на конечную остановку на улице Каменная»¹².

Любое происшествие, которое вносило разнообразие в день, приветствовалось, обсуждалось и запоминалось. Данута Войнар-Гурецкая написала о солнечном апрельском дне, когда в воздухе витали звуки пения птиц и пролетающих самолетов.

Несколько недель прямо под окнами кто-то дрессировал собаку. «Ползи, ползи», – раз за разом раздавалась одна и та же команда. Женщины жалели бедное животное. Наконец одна из женщин не выдержала и громко закричала через решетку:

– Сама ползи, дура, дай собаке отдохнуть!

По всем клеткам в пределах слышимости прокатился смех, но дрессировка продолжалась. Однако ни одно из этих происшествий не было столь интригующим для заключенных, как присутствие этих немцев под их окнами. Откуда они были? За что их арестовали? На какой срок?¹³

Глава 71

Сокамерницы

Тяжелые условия в любой тюрьме усугубляются сокамерниками и долгими часами, проведенными в заключении. Даже для немецких заключенных, имевших несколько лучшие условия, жизнь была трудной. Данута Войнар-Гурецкая вспоминала, что в то время на одиночество никто не жаловался: недостаток пространства создавал другие проблемы. «Нельзя было гулять или заниматься спортом, не было места, где можно было бы уединиться хоть на мгновение. И делать было абсолютно нечего». Учеба и другие «культурные обмены» прекратились, книги и журналы были запрещены.