Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 39)

Ко всему прочему, отсутствие информации о будущем создавало атмосферу неуверенности и одновременно ухудшало и без того непростые условия существования четырех человек на площади всего в шесть квадратных метров. Постоянное присутствие одних и тех же людей в любое время дня и ночи постепенно становилось все более и более невыносимым. Лучшие друзья начинали играть друг другу на нервах. На каждую жалобу и ворчание Кунды [одной из надзирательниц] неизменно отвечал одно и то же: «Теперь-то ты не забудешь, что сидишь в тюрьме»¹.

Многие из бывших коллег Марии по Аушвицу также оказались в Монтелюпихе. Одна из них, Тереза Брандль, постоянно находилась с ней в паре в Монтелюпихе, что очень раздражало Марию.

На фото Брандль в распахнутой и помятой светлой рубашке, темные волосы уложены в ту же прическу, что и у Марии². Это достаточно мускулистая женщина с мелкими чертами, носом-трамплином и робким выражением лица. Тереза не смотрит в камеру вызывающе, скорее выглядит грустной и недоумевающей. На лбу у нее пролегли морщины³.

Маргит прекрасно помнит, что Мандель и Брандль друг другу не нравились. Брандль всегда отличалась своим пронзительным, высоким и раздражающим голосом, и Маргит описывает Брандль как «странную».

– Очень странная. Она была сумасшедшей!⁴

Маргит описывает один случай в их камере, когда Брандль сняла свои ботинки, молилась и поклонялась им.

– Это были высокие ботинки со шнурками. Она вроде как сошла с ума, и тогда ее забрали из общей камеры на некоторое время. Вот такой была Брандль. Она молилась ботинкам!⁵

Марию, которая была вынуждена не только жить с Брандль в одной камере, но и спать с ней на одной койке по ночам, такие чудачества сильно раздражали.

Глава 72

Пани Ядя

Что бы ни говорили о том, что Мандель делала в Аушвице, она была очень воспитанной женщиной! Я ей нравилась!

Она сказала мне, что я заслуживаю носить форму!

Ханна Высоцкая, которой в 2006 году исполнилось восемьдесят семь лет, – миниатюрная, жилистая женщина с острым умом и огромной душевной силой.

Она ясно мыслит, прекрасно изъясняется, ум острый, как бритва. В 1939 году, когда Германия захватила Польшу, Ханна была студенткой Ягеллонского университета. Во время оккупации она училась на подпольном факультете культуры, а в 1941 году вступила в армию внутренних войск в качестве офицера связи военной части в Кракове. После 1945 года она перешла из своей группы в WiN (Wolność i Niezawisłość, «Свобода и независимость»), подпольную польскую антикоммунистическую организацию, которая подвергалась преследованиям как со стороны Советского Союза, так и со стороны польских коммунистов². Ханна участвовала в оппозиционной избирательной кампании. За это она была арестована 15 декабря 1946 года и приговорена к восьми годам заключения в Монтелюпихе. После освобождения из-за своего слабого здоровья Ханна с трудом нашла работу и в конце концов стала работать на производстве для инвалидов³.

Приступив к серии интервью с Ханной Высоцкой, мы сразу же были очарованы ее силой, добрым характером, самодостаточностью и яркими воспоминаниями.

Мужество, проявленное ею в юности, до сих пор очевидно. Однажды, делая покупки в Кракове, Ханна столкнулась с одной из бывших охранниц Монтелюпиха, Ядей. Кто-то громко и настойчиво крикнул ей: «Миледи!» – три раза. На улице Ханна и Ядя разговорились. Следующие несколько месяцев Ханна время от времени сталкивалась с Ядей, и Ядя всегда приветствовала Ханну одинаково: «Миледи!» – три раза.

Узнав ее получше, Ханна решила, что если снова увидит Ядю, то попросит у нее интервью. И была упорна в своем желании. Несмотря на суровую зимнюю погоду, она отправилась в район, где видела «пани Ядю», и стала ходить от дома к дому, вглядываясь в каждый почтовый ящик, пока не нашла нужный. Ханна, как никто другой, убедила Ядю заговорить.

Это само по себе было чудом. В начале 2005 года в Интернете был опубликован документ под названием «Список Вильдштейна». Журналист Вильдштейн составил досье, в котором перечислил имена десятков тысяч сотрудников тайной полиции, рабочих и агентов сталинского и коммунистического времени. Его публикация вызвала небывалые волнения в Польше, поскольку многие люди в то время стремились скрыть свое прошлое и обелить свои имена. В суд подавались тысячи судебных исков, страна кипела от страха и тревоги. Пани Ядя, которая сама работала в одном из учреждений этой деспотичной системы, должно быть, была очень напугана.

Интервью с бывшей надзирательницей было организовано в обстановке строжайшей секретности. Она согласилась на встречу только при условии, что ее личность останется неизвестной и она сможет использовать имя «пани Ядя». Ханна Высоцкая любезно предложила свою квартиру в качестве нейтрального места для встречи.

С первого мгновения спокойное достоинство пани Высоцкой резко отличалось от грубой вульгарности пани Ядзии.

Ядя была странной женщиной, крупнотелой, с темными чертами лица и громким гнусавым голосом. Она буквально упивалась собственной значимостью: «У меня есть герб! Я из дворян!»⁴ Периодически Ядя гоготала без видимых причин, разве что от волнения. В ее ответах сквозило нетерпение.

Ханна разложила на подносе печенье к чаю, и Ядя на протяжении всего интервью щедро угощалась им, громко прихлебывая чай. Почти сразу же она попыталась шантажировать нашего переводчика: «Найдите моей дочери работу!» Если бы Рахвалова (заключенная) была жива, «она бы точно нашла работу для моей дочери!».

Когда Ханна спросила Ядю о ее детях, та ответила, что они с мужем не рассказывали им о своем пребывании в Монтелюпихе. Ядя подчеркнула, что их дети «воспитываются в религиозном духе».

Яде было двадцать лет, когда она работала охранником в Монтелюпихе, и она сохранила яркие воспоминания о Марии Мандель. С самого начала Ядя громко заявила:

– Что бы ни говорили о том, что Мандель делала в Аушвице, она была очень воспитанной женщиной! Я ей нравилась. Она говорила мне, что я заслуживаю носить форму!

Ядя вспоминала Марию как «очень симпатичную».

– Очень красивая! Очень милая. Очень добрая. Она всегда улыбалась и была добра ко мне. Она не была подавленной. Обычная. Она улыбалась.

Ядя никогда не слышала, чтобы Мария использовала ненормативную лексику, и назвала ее «очень культурной!»

– Она была очень тихой, сидела, как церковная мышь. Не глупый человек. Она была чистой… Я ей так нравилась! Я всегда улыбалась ей, а она мне.

Будущий муж пани Яди, высокопоставленный надзиратель, разговаривал с Мандель в ее камере по-немецки. Ядя подчеркнула, что им не разрешалось поднимать на заключенных руку, хотя она помнит, как другие политзаключенные в Монтелюпихе говорили: «Впустите нас, и мы убьем эту шлюху, эту тварь!» Ядя подчеркнула, что на Марию в тюрьме никогда не нападали: «Мы слишком боялись пускать кого-либо в ее камеру»⁵.

Ядя утверждает, что в конце концов она потеряла работу, потому что «слишком мило себя вела» с заключенными.

Рассказав это, Ядя ушла. Проводив ее, мы задумались о былых временах, о местах, где женщины, подобные ей, обладали властью. Очевидно, Ханне потребовалось огромное мужество, чтобы принять в своем доме бывшую тюремщицу. Моя переводчица Лидия нежно обняла ее на прощание, и мы ушли.

Глава 73

Всегда полна идей

Мария всегда была полна идей и всегда находила, чем нам заняться или о чем поговорить, чтобы мы не делали одно и то же и не сходили с ума.

В се заключенные в Монтелюпихе искали способы скрасить свое пребывание в тюрьме. Власти предоставляли заключенным определенные послабления, в том числе ежедневную десятиминутную прогулку во дворе, но этого было недостаточно, чтобы заглушить стресс и скуку.

Мария, которой после побега Лангефельд не разрешили выходить на работу, страдала от замкнутости и однообразия своих дней. Однажды, оглядев камеру, она сказала Маргит: «Знаешь что? Сейчас мы наведем в камере порядок! Я не могу этого выносить – сидеть и стоять без дела целый день!»²

Позже Маргит рассказывала, что это были деревянные полы и их можно было чистить ложками.

– Поэтому полы мы чистили ложками и водой. Пол был ослепительно-белым. А потом эту камеру показали всем, потому что она была такой чистой! Все в то время повторялось по три раза. Так что они говорили Sauber, sauber, sauber! («Чисто, чисто, чисто!»)³.

С Маргит Мария размышляла обо всем, что наполняло ее жизнь смыслом, в том числе рассказывая ей и о музыке. Мария часто восхищалась Моцартом, церковной и народной музыкой, а однажды упомянула о женском оркестре, который основала в Биркенау.

Они часто притворялись, что «готовят» в своей камере: «Мария любила готовить!» Планируя воображаемые трапезы, Маргит и Мария всегда составляли воскресное меню.

– В наших мыслях и воображении. Затем мы ели капустный суп. Когда по воскресеньям мы вместе готовили, мы были одной семьей. Между бедными и богатыми были различия, тем не менее мы готовили⁴.

Маргит вспоминает, что Мария любила «есть» венский шницель с картофелем и огуречным салатом, а ее любимым блюдом был Kaiserschmarrn – сладкое блюдо из рубленых блинчиков. Шестьдесят лет спустя Kaiserschmarrn можно заказать в австрийском Gasthof (гостевом доме). Его посыпают сахарной пудрой и консервированными фруктами, он очень сытный, очень жирный и очень вкусный.