Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 40)

В 2005 году нам выпала честь полистать «Поваренную книгу Анни Мандель», передававшуюся из поколения в поколение. Легко представить, как семья Мандель лакомилась этими блюдами, приготовленными из простых ингредиентов, которые можно было легко найти на ферме или вырастить. Поражаешься изобретательности кулинаров до эпохи искусственно созданных химикатов. Например, если женщина хотела сделать зеленую глазурь, то просто подкрашивала сахарную смесь соком шпината. Для красной глазури использовали свеклу. Рецепт шницеля семьи Мандель по-прежнему звучит заманчиво, предписывая повару обмакнуть толстые свиные котлеты в соль, яйцо и панировочные сухари и запечь до «красивого желтого цвета»⁵.

Помимо воображаемых блюд, Мария говорила с Маргит о своем желании иметь детей. Вместе они часто с тоской обсуждали, что если бы они были свободны, то наверняка имели бы мужа и детей. Маргит с грустью отмечала, что «в нормальные времена Мария была бы хорошей женой и матерью»⁶.

– Самым страшным звуком для нас было шуршание ключей, когда надзиратели проходили мимо камер. Когда камеру закрывали на ночь. Это не означало ничего хорошего⁷.

Глава 74

Личные встречи

Мы были так рады, когда у нас было чем себя занять!

В конце концов по прошествии нескольких месяцев руководство ослабило контроль, и Марии снова дали работу. Некоторое время она шила в портняжной мастерской, а затем поочередно выполняла различные работы по уборке. Хотя дело было грязным и муторным, оно приносило некоторое облегчение и помогала скоротать время.

Часто, когда Мария занималась каким-то делом, к ней обращались другие заключенные, побывавшие в лагерях. Ханна Высоцкая вспоминает, что бывшая заключенная Аушвица Станислава Рахвалова «кричала, ужасно кричала, когда сталкивалась с Мандель в коридорах. Она ей все высказала!»².

Данута Войнар-Гурецкая, которая сидела в одной камере с Рахваловой, вспоминает другой случай. Рахвалова пришла в камеру и сказала, что видела, как Мандель моет пол на втором этаже.

Перед ней ведро с водой, мокрая тряпка в руках, по колено в грязной воде. Какая прекрасная картина, какой восторг у меня на сердце! Начальница женского лагеря в Аушвице! По крайней мере, я высказала ей все, что думала о ней все это время:

– Ах ты, эсэсовская шлюха! Как же приятно видеть тебя тут, на коленях, вытирающую грязь с пола. Больше, чем ты заслуживаешь, надменная герцогиня Аушвица!³

Через несколько дней Дануту вызвали на «задание». Кунда, старшая надзирательница, выбрала ее, потому что Данута говорила по-немецки.

– Следуйте за мной. У меня есть для вас задание. Немецким женщинам нужны ножницы, чтобы стричь ногти. Я не могу оставлять их наедине с опасными предметами. Поэтому ты должна быть там и присматривать за ними.

Данута помнит, что ей было жутко и что сама ее натура восставала против мысли о встрече с этими женщинами. Надзирательница Кунда укоряла ее, смеясь:

– Не бойся, дурочка! Они уже не кусаются. Разве тебе не любопытно посмотреть на них? Если увидишь что-нибудь подозрительное, просто постучи в дверь.

Данута, писавшая после войны об этой встрече в качестве упражнения по изучению английского языка, рассказала, что произошло дальше. Четыре женщины сидели в камере, Мандель – на сложенной соломенной сумке. Мария выглядела худощавой, ожесточенной, но все еще красивой, со светлыми волнистыми волосами. Брандль выглядела молодой и нежной, с большими темными и печальными глазами, а у Алисы Орловски было «лицо злого тролля».

Данута представилась и сказала, что принесла им ножницы.

– Доброе утро. Очень приятно. Очень приятно, что вы говорите по-немецки, – голос Мандель был невыразительным, но вежливым. – Вы… – она замешкалась, – рейхсдойче или фольксдойче? [11]

Данута ответила:

– Ни то ни другое. Я политическая заключенная, которая случайно знает немецкий язык.

Последовало неловкое молчание, которое наконец нарушила Данута, обратившись к Мандель:

– Откуда вы?

– Ich bin aus Wien [Я из Вены], – ответила Мандель, не упоминая Мюнцкирхен.

Данута была разочарована. Это не было похоже на ее представление о Вене – Штраус, вальсы, шарм, элегантность. Действительно ли Мандель была австрийкой? Как тогда она оказалась связана с СС? Но Данута не стала задавать эти вопросы. Вместо этого она ответила:

– Я тоже из WiN! (Антикоммунистическая организация, произносится так же, как немецкое Wien).

Мандель вопросительно посмотрела на нее, а затем разразилась звонким смехом, и остальные женщины засмеялись вместе с ней.

Данута не удержалась и сказала Мандель:

– Знаете, вы такая, какой я вас себе представляла.

– Вы, я полагаю, много обо мне слышали и читали, – ответила Мария.

Последовал неловкий разговор, проходивший на фоне щелканья ножниц. Орловски пренебрежительно отзывалась о евреях, Мандель защищала Брандль, которая смирно сидела, а затем критиковала подлость американцев во время экстрадиции в Польшу.

Мандель упомянула, что встретила в Монтелюпихе женщину, которую знала в Аушвице.

– Рахвалова? – спросила Данута.

– Да, ее так зовут. Каждый раз, когда она проходит мимо нашей камеры, она смотрит в глазок и говорит мне что-то обидное. Скажите, почему она такая несносная? Разве мы обе сейчас не в одинаковом положении?

Данута резко возразила ей:

– Ты когда-нибудь пыталась поставить себя на ее место? Она четыре года была в Аушвице!

– Ну и что? – фыркнула Мандель. – Мы все были в Аушвице! И нам тоже приходилось подчиняться приказам. Я никогда не делала ничего плохого!

Данута упомянула Ганса Мюнха, врача в Аушвице, и рассказала о его попытках спасти заключенных и следовать своей совести. Она спросила Марию, знает ли она его.

– О да, я его знаю, – перебила Мандель. – А кто не знает? – Ее лицо стало жестче. – Этот предатель! Он всегда был таким. Разве можно уважать такого человека, как он? Неблагонадежный, несправедливый, не заслуживающий доверия – как его уважать?

Данута завершила разговор, забрала у заключенных ножницы и, прежде чем уйти, отчеканила:

– Мы смотрим на вещи по-разному; я уважаю этого человека и восхищаюсь им. На протяжении всей своей службы в Аушвице он подвергал опасности собственную жизнь, потому что решил остаться человеком⁴.

Глава 75

Грязнули

Она [Мандель] постоянно суетилась, постоянно имела какие-то претензии или выражала недовольство.

Другие заключенные, в том числе Ханна Высоцкая, вспоминают, что одним из трудовых заданий Марии была уборка камер случайных заключенных. Вскоре после того, как Ханну перевели в третью камеру, Мандель и Брандль еженедельно приходили убирать ее камеру. Ханна отметила, что Мандель носила простую тюремную одежду, юбку и блузку, и когда завершала уборку, говорила: Już?, что означает «сделано» или «закончено».

Однажды Мандель вызвали очистить камеру Ханны от «грязи» – рвоты, после того как ту стошнило. В то время Высоцкая сидела в одной камере с пожилой полькой, которая получила посылку с типичной польской колбасой «метка» – сырым и слегка подкопченным мясом. Когда Мандель снова пришла, пани Высоцкая поблагодарила ее за уборку камеры и поделилась с ней колбасой.

– Мандель ушла с колбасой, а потом в ярости вернулась! Если бы не охрана, она бы на меня набросилась, потому что в той колбасе были черви!

Позже Ханна добавила:

– Это лишь показывает, как мало ей было нужно, чтобы набрасываться на людей. Она думала, что это месть, трюк, который я с ней разыгрывала².

Несмотря на то что Мандель как нацистская преступница пользовалась льготами и теоретически ей разрешалось читать посторонние материалы, в тюремной описи ее имущества, составленной в мае 1947 года, указаны только четыре письма от ее семьи; записная книжка из двадцати двух страниц, исписанная химическим карандашом на немецком языке; несколько листов бумаги со скорописью; календарь за 1944 год со стенографическими пометками на отдельных страницах; и удостоверение, связанное с работой³.

Хотя после смерти Марии клерк зафиксировал в ее вещах экземпляр «Фауста» Гете, Маргит утверждает, что в камере у них не было никаких книг для чтения.

Одним из немногих разрешенных видов деятельности в Монтелюпихе были визиты к тюремному врачу Эрику Дормицкому, католику и политически подкованному человеку, который «играл в эту игру»⁴. Ганс Мюнх довольно восхищенно описывал Дормицкого: «Этот мнимый врач, пробывший в лагере много лет, был тем еще ловким субчиком; он знал все трюки, и даже я мог кое-чему у него научиться»⁵.

Ханна Высоцкая вспоминает Дормицкого как очень доброго и уважительного человека, «однако, когда присылали лекарства, они каким-то образом исчезали. Он приходил, проверял нас и уходил»⁶.

Мария несколько раз обращалась к доктору Дормицкому во время своего пребывания в Монтелюпихе. Вскоре после поступления она обратилась к доктору с жалобой на ревматизм. В мае и июне 1947 года она обращалась к врачу с жалобами на зрение: «Не видит, не может читать с момента визитов к прокурору», хотя «до сих пор могла прекрасно шить»⁷. Ей выдали аспирин от головной боли. В мае 1947 года ей также сделали прививку от брюшного тифа⁸.

Глава 76

«Богородица, Матерь Бога моего, прими же меня»

Жизнь я с тех пор влачил во мраке, в горе и скорби, гнев питая в душе.