Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 42)

Большинство адвокатов не решались заявить самоотвод, поскольку было маловероятно, чтобы такое ходатайство удовлетворили.

– Один адвокат, доктор Хенрик Валлиш, подал ходатайство о самоотводе, поскольку его брат был зверски убит войсками СС и, следовательно, он не мог быть объективным. Его освободили, но такое случалось нечасто⁵.

Другим защитником был адвокат по фамилии Раппапорт, пожилой и очень известный в Кракове.

– Раппапорт просил суд освободить его от исполнения обязанностей, поскольку был евреем и ему было бы очень трудно быть беспристрастным и защищать людей, которые преследовали евреев. Его ходатайство даже не было рассмотрено!⁶

Островская вспоминает, что атмосфера в ее доме была напряженной и наполненной огромной неопределенностью.

– Когда начался суд, я помню разговоры отца с матерью о том, что они не знают, что делать. С одной стороны, они испытывали абсолютное отвращение к этим людям [заключенным нацистам], но, с другой стороны, они решили, что каждый имеет право на защиту.

Одна из подруг Иоланты насмехалась над ней, спрашивая: «Как твой отец может защищать этих людей?»

– Я думаю, что большинство назначенных адвокатов стояли перед подобной дилеммой⁷, – заключает она.

Глава 79

Рымарь

Как адвокат по уголовным делам он работал в трудные времена, поэтому понимание исторического контекста крайне важно для понимания его личности.

Человека, которого назначили адвокатом Марии Мандель, звали Станислав Рымарь. На фотографии Рымаря в его удостоверении личности, сделанной в 1943 году, изображен человек с прямым, но осторожным взглядом, темными волосами, аккуратно зачесанными набок, тщательно ухоженными и подстриженными усами, клинообразным лицом с тонкими чертами и выдающимся вперед лбом, а также очками в черной оправе. Рымарь родился в 1914 году, был на два года моложе Марии, и на момент суда ему было тридцать три года. Он славился блестящим интеллектом и честностью.

Когда читаешь вступительное слово Рымаря на процессе, становится ясно, что защита заключенных была для адвокатов политическим минным полем. В надежде понять этого человека и ту невозможную нагрузку, с которой он столкнулся, в 2004 году мы разыскали сына Рымаря – сегодня известного в Варшаве адвоката. Станислав Рымарь-младший – симпатичный мужчина с темными волосами, в которых проблескивает седина, неброскими очками на лице, и с ярким характером. Один из самых известных адвокатов Польши, он в течение нескольких лет занимал пост президента Высшего совета адвокатов, а теперь является судьей конституционного суда. Юриспруденция всегда была для него семейным делом: Рымарь упоминает, что его дед, отец и дядя были адвокатами, а теперь и он сам, и его старшая дочь тоже стали адвокатами.

Станислав говорит о своем отце как о человеке с миссией в жизни, который был предан своим клиентам, проводя с ними долгие часы при подготовке линии защиты. Рымарь-младший подозревает, что его отец, прекрасно владевший немецким языком и получивший докторскую степень в Германии до войны, много раз общался с Мандель:

– Он всегда много и обстоятельно беседовал со своими клиентами. Ему нравилось как можно лучше разобраться в деле. А сделать это он мог, только вступив в близкие отношения с клиентом².

Рымарь-младший родился в 1941 году и, как и Йоланта Островская и Яцек Канский, во время судебного процесса был молодым студентом. Он вспоминает, что это были трудные времена.

– Это были очень трудные, сталинские времена. Поэтому мои родители, ради нашей безопасности, ни с кем не говорили на эту тему³.

Мы обсуждаем вступительное слово Рымаря-старшего на суде. Рымарь-младший с гордостью заявляет, что его отец был превосходным оратором, любил цитировать классику и учился в классической школе, где все ученики должны были очень хорошо знать не только латынь, но и греческий.

– Да, у него был ораторский талант, он был прирожденным адвокатом. Он был очень эмоциональным и работал с полной самоотдачей. У него можно было научиться тому, как вести дело, но он легко перегорал, а в те времена быть адвокатом было нелегко⁴.

Несмотря на огромные и очень явные трудности, с которыми пришлось столкнуться в ходе этого процесса, Рымарь-младший заключает:

– Да, он был молод в то время, но таков был его характер. Его характер сформировался уже тогда; он был жестким, бескомпромиссным, с глубокой непоколебимой верой в то, что он делает. Для меня отец всегда был примером характера, мужества и бескомпромиссности, ума и знаний⁵.

Другой адвокат, доктор Войцех Дудек, после войны работал в Кракове. В 2004 году это невысокий мужчина с редеющими седыми волосами и серыми глазами. Он хорошо знал Станислава Рымаря, часто встречался с ним за чашкой кофе и был впечатлен его мужеством. Дудек запомнил Рымаря очень подтянутым и высоким, человеком, который держался прямо, всегда носил свежую рубашку и галстук-бабочку и смотрел прямо в глаза.

– В суде Рымарь вел себя смело, что навлекало на него беды [дисциплинарные взыскания]. Он никогда не сдавался и не уступал никому⁶.

Поскольку в Польше царил коммунистический период, Дудек описывает определенные ограничения на то, как адвокат мог говорить в суде, особенно если речь шла о военном суде или делах, в которых подозреваемые были задержаны по политическим мотивам. Это и стало причиной дисциплинарных проблем Рымаря:

– Его выступления были чрезвычайно смелыми и не «политкорректными»⁷.

Опасный политический климат заставлял каждого адвоката подбирать формулировки с осторожностью человека, пробирающегося через минное поле.

– Было очень легко ошибиться словом: все время приходилось подчеркивать положительные стороны социализма. Так что надо было исходить из соображений политкорректности, к которой он не мог приспособиться. Он защищал своих клиентов так же, как делал бы это сегодня, – так же, как если бы мог делать это как угодно⁸.

Несмотря на это, Дудек не считает, что назначение Рымаря адвокатом преступников Аушвица было наказанием. Он вспоминает, что адвокатов выбирали случайным образом, так что назначение Рымаря на этот процесс было простым совпадением. Рымарь-младший не уверен, было ли это назначение наказанием или нет.

– Не знаю. Мой отец всегда был человеком реакционным. В то время наша семья попала в список интеллигенции, составленный русскими коммунистами,  – людей в этом списке должны были выгнать из Кракова. Еще до войны мой дед и отец значились в нем как политические активисты. В те времена отец считался политическим врагом, но он всегда оказывался там, где считал нужным быть, где людям требовалась помощь. Отец относился к людям не по-меркантильному, поэтому в первую очередь это был вопрос помощи, и только затем вопрос оплаты – он как-то не придавал этому значения. И я воспитывался в такой атмосфере. Мы едва сводили концы с концами. Во время учебы я работал статистом в театре Словацкого. Поэтому прежде всего это было служение другим людям, и меня тоже воспитывали именно так⁹.

Мария Мандель и Станислав Рымарь вскоре начали проводить встречи, готовясь к судебному процессу.

Глава 80

Показания

По мере приближения дня суда Мария менялась. Она стала более тихой и задумчивой. Я бы с радостью утешила Марию. Но как?

Первый допрос Марии Мандель состоялся 19 и 20 мая 1947 года в Монтелюпихе. На допросе присутствовали Мандель, Ян Зен, прокурор Хелена Торович и секретарь Кристина Шиманская. Допросы проходили на первом этаже в двух комнатах, отделенных друг от друга решеткой, расположенных рядом с административными помещениями.

Шиманская вспоминает, что допросы в Монтелюпихе проходили очень «гладко»:

– Никакой охраны даже не требовалось. Они сидели в одной комнате, мы допрашивали в другой².

На этом этапе расследования Мандель все еще проявляла высокомерие и цинизм.

В течение следующих двух дней Марии показывали разные документы, уличающие ее в различных преступлениях, например, ее подписи в отчетах о наказаниях и списках на выбраковку³. Она либо прямо отрицала свою причастность, либо заявляла, что лишь выполняла приказы и исполняла решения, принятые в других местах⁴. Мария умаляла применение силы и неоднократно жаловалась на строгость Хёсса.

Больше всего ее потрясли показания бывшей заключенной Станиславы Рахваловой. Когда Мария узнала, что Рахвалова обвинила ее в проведении выбраковки в газовые камеры, она расплакалась, что было отмечено в отчете ⁵.

По инициативе Зена Марии настоятельно рекомендовали написать отчет о своей деятельности в системе концлагерей⁶. Этот документ был закончен до суда, но уже после начала ее разговоров с Зеном в период между 13 июня и 19 июля 1947 года.

Высказывания Мандель ясно показывают ее желание манипулировать событиями и искажать восприятие своих действий, а также показывают скрытый страх перед тем, что может ждать ее впереди.

Я считала и считаю по сей день, что справедливость существует. Я пыталась помочь людям, особенно в Аушвице. Не все [хорошие люди] были хорошими, и среди них было много тех, кто делал все наперекор приказам. Они никогда не задумывались, что причиняют вред в первую очередь себе, а также своим товарищам по заключению.

Совершенно очевидно, что в таком большом лагере должны были быть порядок и дисциплина. Я помогала многим заключенным как могла, всеми способами. Я также надеюсь, что среди множества людей все еще есть хорошие люди, которые когда-то знали меня. Сама я не могла отдавать приказы. Во всех вопросах я зависела от коменданта. Я также не могла всегда знать, что происходит в лагере, ведь он был слишком велик. Я никого не убивала и всегда старалась облегчить жизнь заключенным.