Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 37)
Глава 66
Тюрьма Монтелюпих
После того как Мария прибыла в Краков, ее поместили в тюрьму Монтелюпих, где она останется до конца своих дней. Там она ожидала суда, который должен был определить ее судьбу. Унтерштурмфюрер СС Ганс Мюнх, отбывавший наказание в Монтелюпихе в одно время с Марией, вспоминал, что тяжелые времена в Аушвице – «как бы странно это ни звучало» – переносились легче, чем времена сразу после окончания войны. «Когда я наконец попала в польскую тюрьму, все стало очень плохо: я была помещена в узкую камеру, где вместе со мной находились многие надзиратели и руководители Аушвица». Все они громко твердили о своей невиновности и заявляли, что пережили сильнейшее «эмоциональное потрясение»2.
Благодаря тому что Мандель и Мюнх были немцами, с ними обращались получше, чем с остальными, хотя и они подвергались различным оскорблениям со стороны сокамерников, уцелевших в Аушвице и других лагерях.
Монтелюпих, наши дни. Большая тюрьма значительно возвышается над окрестностями. Окружающие улицы очень оживленные, загруженные. Нас пропускают в тюрьму перед длинной очередью гражданских лиц, ожидающих начала приема, – наш официальный запрос на посещение отнесен к категории повышенной секретности. После того как нас провожают в кабинет начальника тюрьмы, мы видим высокую угловую комнату с высокими стенами из фильма «Список Шиндлера». Охранник признается, что все находят декор уродливым, но его нужно сохранить, «потому что он знаменит».
Начальнику тюрьмы уже крепко за сорок, он высокий и симпатичный. Зоркие карие глаза оценивающе смотрят на нас. Он носит рубашку с расстегнутым воротником и активно жестикулирует во время речи; он ведет себя любезно, обходительно, очаровательно, изысканно.
Мы сидим за столом и пьем чай. К нам подсаживается пиарщик, который предлагает поделиться информацией. Он помоложе, разговорчив и очень наблюдателен. Видимо, мы производим хорошее впечатление, потому что перед нами открываются все двери. Переводчик настоятельно советует автору «впитывать в себя это место». Она так и поступает.
У начальника есть чувство юмора. «Я должен позвонить кое-куда заранее, чтобы убедиться, что они меня не пристрелят!» В отличие от всех остальных, он не носит оружия. Экскурсия проходит без особых ограничений. Нам разрешают фотографировать.
Коридоры длинные и темные, с черно-бордовой напольной плиткой времен заключения Марии. Мы проходим через усиленную охрану. В камерах нет внутренних окон; в коридорах видны трубы, толстые и тонкие, с мерцающим тусклым светом и облупившейся краской у потолка. Запах сбивает с ног: сочетание запаха немытых тел, замкнутого пространства, нервного пота и отчаяния.
Наш гид показывает нам камеру, в которой сейчас сидят двое мужчин. Она кажется невероятно маленькой – такой же, как когда там содержали Мандель. Этих заключенных держат здесь двадцать три часа в сутки. Переводчик извиняется перед ними за наше вторжение, а автору стыдно, что, впитывая в себя атмосферу тюрьмы, она не обратила внимания на дискомфорт заключенных.
В тюрьме имеется довольно большой внутренний двор, который в настоящее время не используется. Сегодня заключенные занимаются спортом на крыше. В то время, когда тут находилась Мандель, часть казней проводились в этом внутреннем дворе, а часть – в специальной комнате, размером не больше обычной камеры. Хотя мы проходим мимо этих помещений, нас туда не приглашают.
Что-то осталось прежним, что-то изменилось. Но факт остается фактом: в этом здании прошли последние годы Мандель – и закончилась ее жизнь.
Глава 67
Прибытие в тюрьму
По прибытии в Монтелюпих у всех сняли отпечатки пальцев и сделали полагающиеся при аресте снимки [10]. Эти фотографии предполагалось предъявлять бывшим заключенным для опознания нацистских преступников во время сбора доказательств для предварительных слушаний и последующего суда.
Главная цель заключалась в том, чтобы помочь потенциальным свидетелям опознать персонал лагеря таким, каким он выглядел во время войны, а не по их нынешнему виду: растрепанными и в гражданской одежде. Бывших эсэсовцев предполагалось сфотографировать в форме, но большинство из них выбросили ее или спрятали. Наконец, кто-то нашел эсэсовскую фуражку, которую носили многие из них, независимо от звания1.
Каждого заключенного сфотографировали в трех позах: в анфас, в профиль справа и в профиль слева. Затем эти фотографии выставили во всех крупных населенных пунктах Польши.
На фото Мандель запечатлена со стальным взглядом; сильная женщина, которая уже начинает потихоньку сдавать. На лице нет видимых следов побоев, полученных три месяца назад в Чехословакии, но под глазами мешки. Ее волосы убраны назад и уложены в традиционную прическу. Волосы волнистые, тонкие, но густые, над ушами свисают пряди. Челюсть поджата, губы и нос красивой формы, подбородок сильный, но не ярко выраженный. Над глазами нависают брови. На табличке, которую она держит в руках, ее имя написано с ошибкой (
На снимке в профиль ее подбородок и брови выглядят более выразительными. Скулы кажутся высокими, на носу небольшая горбинка. Брови у Марии густые, а мочки ушей под этим углом кажутся непропорционально большими. Белая блузка с короткими рукавами (где-то пятнадцать сантиметров выше локтя) застегнута на крупные пуговицы, расположенные далеко друг от друга. Одежда немного помята. На ней также надета темная юбка с квадратным узором. Волосы выглядят темнее, чем на предыдущих фотографиях; видно, что Мария давно не пользовалась перекисью.
Сегодня оригиналы этих записей о приеме заключенных хранятся в городском архиве Кракова. Душное здание, расположенное за ржавым забором на небольшой парковке на одной из городских улиц, заполнено людьми разного возраста. Пожилой мужчина в читальном зале упорно держится за свои бумаги, делясь непрошеными советами и информацией. Сам архив охраняет Цербер – служитель, который одновременно и многословен, и категоричен.
Оригиналы документов осыпаются, желтеют и на ощупь слегка маслянистые. Автор осторожно проводит рукой по подлинникам отпечатков пальцев Марии, не потускневших спустя столько лет. В отношении имени Марии переводчик замечает: «Счастливый человек так не расписывается!» Подпись сделана специальной ручкой, чернила которой фиолетовые и не стираются – как будто тонким фломастером.
В документе о поступлении, составленном американцами, указано следующее: «Мария, 34 года, рост 5 футов 4,5 дюйма (164 см), имеет русые волосы, голубые глаза, русые брови, здоровые зубы и среднестатистические черты лица. Весит 132 фунта (59 кг), может нормально ходить, нарушения речи отсутствуют. Отпечаток большого пальца взят с ее правой руки»2.
Отслаивающиеся по краям документы, кажется, ветшают с каждой секундой. Не верится, что они просуществуют еще шестьдесят лет, не обратившись в прах.
Глава 68
Сурово, но получше
В декабре 2004 года начальник тюрьмы в Монтелюпихе организовал встречу бывших заключенных2. Двадцать четыре человека, возраста лет восьмидесяти, пришли пообщаться – часто перебивая друг друга – и очень подробно описали условия содержания в Монтелюпихе в период заключения Марии. Многие отметили, что, хотя заключенным условия казались суровыми, содержание было гораздо лучше, чем в других польских тюрьмах того времени.
Каждый помнил, что отопление было минимальным: одна кирпичная печь с очагом в коридоре на каждые две камеры. Печи были сделаны из жести и «исцарапаны по всей поверхности»3. Каждый заключенный что-то писал, царапал или вырезал надписи «чем под руку попадется». Зима 1946–1947 годов была очень суровой, поэтому в камерах тоже было холодно. Из-за того что окна были незастекленные, температура внутри часто была такой же, как и снаружи4.
На завтрак обычно давали черный кофе с тремястами граммами хлеба. В полдень подавали суп, где была «черная
Одна из польских политзаключенных, Ханна Высоцкая, вспоминала, что в 1947 году этим супом массово отравились заключенные, после чего его убрали из меню. «Тогда по приказу доктора Дормицкого стали в больших количествах подавать квашеную капусту высокого качества и свежую морковь. К сожалению, этих деликатесов хватило только на двенадцать или около того дней»6.
Зофия Москала также вспоминала об ужасном состоянии пищи, которую давали заключенным:
– В супе были черви, но мы закрывали глаза и ели его, нам хотелось плакать, но мы были голодны. Хлеб был маленький и черный, смешанный с овсяными отрубями, иногда крошечными древесными опилками – есть его было невозможно. Мы выковыривали опилки из зубов, это было ужасно7.