Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 31)

Самым сильным личным потрясением стала смерть ее матери. Мария вернулась в Мюнцкирхен на похороны – визит, который помнят до сих пор. Охваченная чувством собственной важности и желая произвести впечатление на общество, Мария приехала в сопровождении двух мужчин-эсэсовцев, облаченных в полную парадную форму².

Чувства Марии к матери оставались сдержанными. Ее любовь к Анне сдерживалась той отстраненностью, которую она ощущала в детстве, когда ее мать страдала от депрессий и болезней. Став взрослой, Мария стала опекать Анну и по мере возможности помогать отцу.

Ее семья была озадачена тем, как сложилась жизнь Марии. «У матери Марии действительно были проблемы с нервами. И она очень страдала оттого, что ее дочь состояла в нацистской партии»³. В последние два года жизни, заметив изменения в характере Марии, жители деревни вспоминают, что Анна ежедневно ходила на мессу, чтобы помолиться за душу дочери⁴.

Мария периодически возвращалась в Мюнцкирхен во время своей службы в Аушвице, и эти визиты всегда производили большое впечатление на общину. Приезжая в родной город, она старалась представить себя важной персоной. Это был огромный стимул для ее самолюбия – внезапно обнаружить, что ее одновременно боятся и ею восхищаются. Горожане и мэр, которого она ненавидела, должны были стоять и чествовать ее. «Ей было от этого очень приятно»⁵.

Мария часто приезжала со свитой на служебном автомобиле СС; «с ней всегда были титулованные офицеры»⁶. Однажды с Марией приехал ее друг, офицер СС (предположительно Яниш). Франц Мандель сказал, что они не могут оставаться дома, поэтому они уехали и два дня гостили у ее сестры. Отец сказал Марии: «Ты можешь приходить в любое время, а твой друг – нет»⁷.

В качестве повседневной одежды во время визитов Мария часто надевала конноспортивные бриджи с сапогами и шляпу «Теллер-Мутце»⁸. Один мальчик также ярко запомнил тот день, когда увидел ее в военной форме. «Она была очень горда собой!»⁹ Другой мальчик, чей отец был другом Франца Манделя, вспоминает, что «она носила не коричневую, а черную форму и одну из тех высоких шляп, похожих на тарелки»¹⁰.

– Она была очень крупной и высокой, настоящей германской женщиной! И никто не знал, чем она занималась, что она делала, и не имел ни малейшего представления о том, в чем она была замешана. Никто этого не знал!¹¹

В предыдущие визиты, когда Мария проезжала через железнодорожный вокзал в Шердинге, разным людям платили за то, чтобы они забирали ее в повозке и отвозили домой. Однажды, в 1943 году, этим занялся местный житель. Его дочь вспомнила, что ее отец слышал рассказы о том, что происходит на Востоке, и, заинтересовавшись, задал Мандель массу вопросов. Мария пришла в ярость от его расспросов и пригрозила депортацией, если он не прекратит. Покорившись, мужчина до смерти испугался, что впоследствии его заберут и отвезут в концлагерь¹².

Существует фотография, сделанная, возможно, в последний приезд Марии в Мюнцкирхен перед смертью матери. Родители и дети собрались у парадной двери семейного дома. Ее отец и мать сидят на деревянных стульях, вокруг собрались дети, теперь уже взрослые. Они основательно постарались для этого случая, хорошо одевшись: мужчины в галстуках и пиджаках, женщины – в платьях с украшениями на декольте.

Лоизи стоит справа рядом с отцом, приехавшим из Швейцарии. На лице ее приятная улыбка, и явно чувствуется ее милый нрав. Георг и Анна стоят в центре за родителями, лица у обоих мрачные. Георг выглядит спокойным, Анна – немного измученной. Мать слабо улыбается и аккуратно сжимает руки на коленях. На лице Франца Манделя приятное, но строгое выражение.

Мария стоит слева, теперь это зрелая женщина лет тридцати. Она располнела, но выглядит скорее сильной, чем грузной, и на ее лице приятная улыбка, она смотрит прямо в камеру. Что особенно показательно, ее левая рука протянута и нежно лежит на плече матери в знак защиты и любви.

В 1944 году Мария несколько раз приезжала в Мюнцкирхен: один раз на похороны матери, один раз в октябре и еще раз в декабре на Рождество. Во время своих визитов домой Мария с отцом часто навещали одного из близких друзей Франца, который жил неподалеку на своей ферме.

Это крупное хозяйство до сих пор расположено на окраине Мюнцкирхена, за полями, где бегают и резвятся большие кролики. Красивое поместье с большим внутренним двором выглядит так же, как и в 1944 году. Здесь царит мирная обстановка, а на страже стоит старый фермерский пес.

Нынешний владелец – энергичный и красноречивый человек в возрасте около шестидесяти лет. Он очень обаятельный и тепло приветствует нас. Однажды, в 1943 году, будучи подростком, он отвез Марию на железнодорожную станцию – на одной лошади с коляской:

– До Шердинга сорок пять минут пути, около десяти километров. Она всю дорогу молчала!¹³

Он ясно помнит визиты Марии и ее отца к нему домой, начиная с 1944 года, когда ему было пятнадцать. Мария была одета в черную форму. Когда отцы беседовали, сын вспоминает, что Франц Мандель сказал, что война очень скоро закончится. Сын фермера отмечает, что, если бы Франц сказал это прилюдно, его бы депортировали¹⁴.

Одна из одноклассниц Марии, Паула Бауэр, вспоминает о встрече Марии с Антоном Шиллером во время декабрьского визита домой.

– После полуночной мессы Мария Мандель встретилась со своим бывшим любовником. Они сердито спорили друг с другом. Она стала очень отстраненной и строгой¹⁵.

Члены общины также отмечали беспокойство Шиллера, когда весной того года война подошла к концу.

– Мы видели, как он ездил туда-сюда. Шиллер застрелился, когда узнал, что придут американцы¹⁶.

Один человек вспоминает, что Мария несколько раз угрожала забрать его в концлагерь. «Она поклялась отомстить ему за то, что он ее бросил. Но до этого дело не дошло»¹⁷.

Глава 55

Ад на земле

От такого действия всем было жутко, а по спине бежали мурашки из-за немыслимых масштабов уничтожения множества людей.

Мне казалось, что я была в аду на земле.

Летом того же года, вернувшись в Аушвиц, Мандель добилась своего рода профессионального триумфа: она получила высокий партийный номер и была награждена Крестом за военные заслуги II класса за свою службу на войне³. Крест за военные заслуги был разновидностью Железного креста, которым могли награждаться как гражданские лица, так и военнослужащие. Медаль за заслуги, учрежденная Адольфом Гитлером, была скорее стандартной наградой, чем настоящим знаком отличия за выдающиеся заслуги.

Мандель позже отметила в своих показаниях: «Летом 1944 года я получила партийный номер выше 8 000 000, а также орден «За военные заслуги» II степени. Кроме меня, его получили Дрекслер, Кок, Франц и, кажется, Брандль. Крест мне вручил комендант Крамер»⁴. В служебной характеристике нацистские власти «положительно оценили ее работу»⁵.

В дополнение к большим партиям евреев из Венгрии, ежедневно прибывавших на уничтожение, Биркенау был вовлечен в несколько значимых акций в течение того, что станет последним годом войны. Чешский семейный лагерь был ликвидирован 11 июля 1944 года, а цыганский лагерь – 2 августа 1944 года⁶.

Весь персонал Аушвица начал испытывать давление, связанное с «обработкой» огромного количества людей. Оскар Грёнинг вспоминал об этом напряжении, как и комендант Рудольф Хёсс, который в своем дневнике отмечал, что летом 1944 года, во время действий в Венгрии, из-за задержек поездов в течение двадцати четырех часов пришло пять поездов вместо ожидаемых трех. «Вдобавок ко всему, в поездах было больше людей, чем когда-либо»⁷. Хёсс подытоживает: «Только в Аушвице летом 1944 года мы казнили около 400 000 венгерских евреев»⁸.

Основная функция Биркенау как крупнейшего объекта массового истребления в Третьем рейхе уже стала фактом повседневной жизни. Поезда с евреями часто прибывали, и длинные очереди людей, идущих в газовые камеры, стали обычным зрелищем. «О прибытии вагонов объявляли в комендатуре руководство железной дороги в Аушвице и железнодорожный персонал на линии, после чего их загоняли на боковой путь. Вагоны в количестве сорока штук, в которых было набито до восьмидесяти евреев, оставались стоять на перроне, а локомотив отправлялся обратно на железнодорожную станцию Аушвиц»⁹.

Затем эсэсовцы и заключенные лагеря приступали к процессу выбраковки. К этому времени сопутствующий хаос стал обычным делом.

После долгих переездов без еды и воды двери в поезда с силой распахивали эсэсовцы с автоматами и криками Raus! Raus! (На выход!). Собаки лаяли, звуки оглушали, приказы сыпались быстро и обильно, в воздухе часто висел дым и запах гари.

Грёнинг вспоминает, что с прибытием венгерских евреев ситуация стала гораздо более суматошной и что часто два состава стояли на перронах, а другой ждал на вокзале в Освенциме¹⁰. «В этот период даже опытные офицеры начинали испытывать укоры совести»¹¹.

Такое методичное уничтожение евреев оставляло эсэсовцам мало времени на отдых, и Грёнинг вспоминает, что работал до изнеможения. Он описывает многочисленные дни, когда обязанности, подробно описанные в Особом поручении, возлагались на офицеров, дежуривших с шести утра до шести утра следующего дня, то есть двадцать четыре часа в сутки. «Вполне понятно, что качество надзора от этого сильно страдало».