Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 17)

Больные заключенные в лагере «отбирались врачом СС и заключенным Вайсом и отправлялись в блок 25, отгороженный стеной карантинный барак, чтобы не допустить распространения болезней»⁴.

Мандель описывает и другие первые шаги, которые она предприняла в управлении лагерем.

Я приказала вымыть стены внутри и снаружи, и снаружи покрасить их… Для внутренних помещений я заказала мел и белую краску. Кровати были вычищены, а 600 соломенных матрасов в ужасном состоянии были сожжены. Для уборки лагеря я одолжила лопаты со стройки, в чем мне помог Таубер [оберштурмбаннфюрер СС Антон Таубер]⁵.

Мандель получила разрешение носить женщинам в офисах длинные волосы и попросила Хёсса и доктора Эдуарда Виртса, главного врача СС в Аушвице, об улучшениях и медсестре в санчасть. Они предложили ей написать письмо с описанием условий доктору Лоллингу в Ораниенбурге и попросить о помощи. Так она и сделала, но он дважды отклонил просьбу, сославшись на отсутствие свободного медперсонала и приказав ей укомплектовать штат из населения лагеря⁶.

Мария часто сталкивалась с разочарованием и в других своих попытках улучшить условия в женском лагере. В своих досудебных показаниях она заявила, что положение мужчин-заключенных в Аушвице было лучше во всем, что касается провизии. У них было достаточно возможностей получить все, так как они активно работали во всех отделах. О том, что заключенные-мужчины совершенно не заботились о благополучии женщин, можно судить по следующему факту:

Когда мужчинам пришлось покинуть лагерь, чтобы освободить место для женщин, на все просьбы помочь работать в нашем лагере они отвечали отказом. Они вырвали все электрические провода, выключатели, патроны и лампочки. Мне пришлось обратиться к руководству, чтобы все отремонтировать.

Мы, надзиратели, столкнулись с этими ужасными условиями, в которых приходилось выполнять свою работу. Я провела в Аушвице всего четыре недели, а уже семь надсмотрщиков попали в больницу с тифом. Мне почти некем было руководить, так как некоторые оставались в больнице по году. Нам не разрешали заходить в палаты в своих платьях и нижнем белье, так как они были полны блох и вшей из лагеря. Это было ужасно⁷.

Постепенно условия несколько улучшились. Мандель продолжала просить у Хёсса положить бетонные полы, на что тот приказал ей обратиться напрямую к начальнику строительства Бишоффу, потому что как женщине ей было проще добиться результата. Бишофф отказался. В конце концов Мария получила от Освальда Поля разрешение на установку штампованных глиняных полов в казармах и отметила, что «с ними было невозможно содержать все в чистоте и без вшей». Врачи часто менялись. «Приехал Менгеле и очень много сделал. Доктор Виртс помог с теплой водой, так что тиф и эпидемии сократились»⁸.

Глава 27

Appell. Перекличка была пыткой

Чтобы спасти друг другу жизнь, мы тащили за собой больных, умирающих и держали их на руках в течение этих нескончаемых часов оцепенелого, зверского страдания.

Мало найдется рассказов о жизни в Биркенау, в которых бы не упоминались ежедневные переклички. Заключенный Александр Кинский позже заметил, что, когда Мандель входила в лагерь, начиналась суматошная перекличка, и Мандель всегда присутствовала на ней. Нацистская страсть к порядку превращала переклички в задачу первостепенной важности, и Мария знала, что одной из ее главных задач на посту главной надзирательницы будет их организация. Для надзирателей, а особенно для заключенных, это была обременительная и сложная задача. Переклички могли длиться по несколько часов, часто в ужасную погоду. Заключенные, одетые в неподходящую одежду и лишенные нормального питания, терпели как могли. Позже эти переклички превратились в отбор тех, кто будет жить, а кто умрет, разделяя заключенных на больных и здоровых. Чрезвычайные страдания во время перекличек стали рефреном, который будет часто повторяться во время суда над Марией за ее военные преступления².

Мария заявила: «Когда я приняла в управление лагерь, то даже не могла определить точное количество заключенных. Чтобы обеспечить порядок, мне пришлось составить каталог заключенных. С этой целью и с согласия политотдела были организованы две воскресные переклички. Учитывая беспорядок, который я обнаружила, и отсутствие какой-либо организации, эти переклички были долгими, затягивались на весь день. Я утверждаю, что во время этих воскресных перекличек никто из заключенных не умер. Разве что некоторые заключенные падали от истощения»³.

Уцелевшие помнят, какой хаос творился во время тех ранних перекличек. Хелен Тихауэр, заключенная, которая находилась в женском лагере почти с самого его основания, вспоминала хаос административного процесса, в котором женщины-охранники с трудом продвигались в своем деле. Заключенные прятались, перебегали от одной группы к другой, а номера не совпадали, и весь процесс приходилось начинать сначала. Позже Мария говорила, что «дела с перекличкой заключенных обстояли ужасно»⁴.

В субботу, 6 февраля 1943 года, Мария инициировала и контролировала затяжную перекличку в женском лагере Биркенау, которая длилась на жутком морозе с трех утра до пяти вечера⁵. В результате погибло более двух тысяч заключенных⁶.

Рассказы об этом ужасном Appell (перекличке) ярко сохранились в памяти уцелевших. Герда Шнайдер вспоминает, что с наступлением дня всем заключенным было приказано выйти на улицу. Процедуры по уничтожению вшей на заключенных шли «по плану», и женщины в скудных одеждах стояли там весь день.

– Наконец во второй половине дня приказали маршировать обратно в лагерь, и многие женщины настолько окоченели и замерзли, что не могли пошевелиться. Этих людей отводили в сторону и умерщвляли газом. Это был самый ужасный Appell, который кто-либо мог вспомнить⁷.

Условия в лагере продолжили ухудшаться в течение следующих нескольких месяцев, пока, наконец, в сентябре 1943 года Мария не обратилась к Хёссу. «Я рассказала ему об ужасных условиях, и он отправился со мной в лагерь. Я верила, что он никогда не видел таких условий, и он пообещал помочь». По специальному приказу здоровых и больных заключенных разделили⁸. С этого момента учащались выборочные переклички, они становились все более продолжительными и интенсивными.

Чтобы сделать процесс более обременительным, добавлялись новые пункты. Нередко Мандель приказывала, чтобы заключенные поднимали руки над головой на протяжении всего времени⁹. Также регулярной практикой для новых заключенных в карантине были переклички в течение всего дня в Wiese («Луг») – на саркастически прозванном бесплодном и ледяном участке, который находился недалеко от конца блока 15. Там заключенные выковыривали друг у друга вшей, некоторые падали в обморок, некоторых избивали¹⁰.

Хелена Нивиньская вспоминала, что «во время подсчета ни один заключенный не смел даже шелохнуться, потому что каждое нарушение жестокой лагерной дисциплины могло закончиться трагедией. Мы были полностью запуганы»¹¹. Анита Ласкер-Валль отметила, что, поскольку заключенные почти без исключения страдали от дизентерии, «говоря простым языком, многие из нас просто стояли там с дерьмом, стекающим по ногам, в полной агонии… Невозможно передать, насколько запредельными были наши страдания»¹².

Позже, в 1943 году, после общей переклички, в ходе которой четыре тысячи женщин были отобраны в газовые камеры¹³, Мандель приказала кухне приготовить на четыре тысячи ужинов меньше на следующий день¹⁴. Эти переклички стали для нее обычным делом.

Глава 28

Обычная жизнь

Вот таким был лагерь Аушвиц; там можно было чувствовать себя вполне сносно, если не обращать внимания на все остальное.

Унтершарфюрер СС Оскар Грёнинг, находившийся в Аушвице в то же время, что и Мария Мандель, вспоминает, что жизнь в лагере была вполне «нормальной жизнью», которую он сравнивал с маленьким, хорошим, средненьким немецким городком². «В Аушвице была одна сторона жизни и другая (в Lager [лагере]), и эти две стороны были более или менее разделены»³.

Жилые помещения и административные кабинеты для эсэсовцев были разделены и тщательно контролировались. Массивные кирпичные бараки были окружены цветущими клумбами и тщательно ухоженными газонами⁴.

В Stabsgebäude, где размещались Aufseherinnen (главные надзирательницы), женщинам-заключенным поручали ухаживать за персоналом. Нижние этажи занимали остальные надсмотрщицы, в том числе поначалу и Мария Мандель. Позже, на суде над Марией, одна из уцелевших женщин сказала, что «в Брезезинке я знала Мандель, потому что часто работала в Stabsgebäude, где у женщин-эсэсовок были парикмахеры, слуги, и с этими женщинами обращались как с принцессами»⁵.

Еду, а также дополнительный рацион алкоголя привозили из-за пределов Аушвица⁶. Типичный обед эсэсовца состоял из густого томатного супа, половины жареного цыпленка и шарика ванильного мороженого⁷. Эсэсовцы спали на удобных кроватях, покрытых мягкими клетчатыми одеялами⁸. В «городке СС Аушвиц» были парикмахерская и специальный барак, где свободный от дежурства персонал мог собираться и общаться, а также столовая, театр и кинозал⁹.

Мария описывала лагерную комнату, частично занятую надсмотрщиками – мужчинами и женщинами, многие из которых были этническими немцами, незнакомыми ей¹⁰. Грёнинг описал людей, играющих по вечерам в карты и кости (любимой игрой был «Скат»), а также различные спортивные группы для мужского персонала. Во внутренней части сторожевой зоны даже был магазин «Таг»¹¹.