Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 36)

– Что ты там сказал, мальчик?

Все звуки на улице мгновенно стихли. Бигль прижал уши и шмыгнул под припаркованную машину. Я увидела, как Джексон закусил губу и по его скулам перекатились желваки. Я увидела, как он поднял над головой бутылку из-под колы. И бросил ее.

Когда она вылетела из его руки, я закрыла глаза. Когда я снова их открыла, осколки стекла разлетелись по тротуару. Мужчина уронил черенок и схватился рукой за нос. Между его пальцами показались струйки крови.

Он повернулся к остальным мужчинам.

– Этот черномазый раскроил мне нос! – проговорил он, и в его голосе было больше удивления, чем любого иного чувства. На миг растерявшись, он огляделся, а потом направился в ближайший магазин, капая кровью себе под ноги.

Зак и остальные ребята сгрудились у дверцы грузовика тесной кучкой, словно прилипнув к тротуару, а мужчины подошли и заключили их в полукольцо, прижав к грузовику.

– Кто из вас бросил бутылку? – спросил один из них.

Ни один из парней не раскрыл рта.

– Горстка трусов, – выплюнул другой мужчина.

Он подобрал с тротуара черенок и, стоило кому-нибудь из парней пошевелиться, делал выпады в воздух.

– Просто скажите, кто из вас это сделал, и остальные могут идти, – сказал он.

Молчание.

Из магазинов высыпали на улицу люди, смотрели, собирались группками. Я неотрывно смотрела в затылок Заку. Казалось, в моем сердце был уступ, и я стояла на нем, наклонившись вперед, насколько было возможно, дожидаясь, что сделает Зак. Я знала, что доносчики считаются самыми низкими подлецами, но мне хотелось, чтобы Зак указал на Джексона пальцем и сказал: Вот он. Он это сделал. Тогда он смог бы сесть обратно в «медовоз», и мы бы уехали.

Давай же, Зак!

Он повернул голову и искоса посмотрел на меня, потом слегка пожал плечами, и я поняла, что все решено и обжалованию не подлежит. Он не откроет рта. Он пытался сказать мне: Извини, но это мои друзья.

Он предпочел стоять там и быть одним из них.

Я наблюдала, как полицейский усаживает Зака и остальных троих парней в машину. Отъезжая, он включил сирену и красную мигалку, в чем вроде бы не было никакой необходимости, но, полагаю, он не хотел разочаровывать толпу, собравшуюся на тротуаре.

Я продолжала сидеть в грузовике, точно примерзшая, и весь мир вокруг меня застыл. Толпа рассосалась, и все машины разъехались одна за другой. Владельцы закрывали магазины. Я продолжала тупо смотреть сквозь ветровое стекло, словно на испытательную таблицу для настройки телевизора, которая появлялась на экранах в полночь.

Когда шок немного отпустил меня, я попыталась сообразить, что мне делать, как добраться до дома. Если бы Зак не забрал ключи, я могла бы попытаться повести грузовик сама, хоть и не отличала газа от тормоза. Все магазины уже закрылись, и негде было попроситься позвонить по телефону, а углядев на другой стороне улицы таксофон, я вспомнила, что у меня нет при себе ни одной монетки. Тогда я выбралась из кабины и пошла пешком.

Через полчаса, добравшись до розового дома, в удлинившихся тенях от кустов гортензии я увидела Августу, Джун, Розалин, Нила и Клейтона Форреста. Ропот их голосов всплывал вверх в меркнущем свете. Я услышала имя Зака. Услышала, как мистер Форрест произнес слово «тюрьма». Я догадалась, что Зак позвонил ему, использовав свое право на один звонок, и он приехал сюда, чтобы сообщить новости.

Нил стоял рядом с Джун, и я как-то сразу поняла, что все эти «не смей возвращаться» и «ты эгоистичная стерва», которыми они швырялись друг в друга, были не всерьез. Я, никем не замеченная, побрела в их сторону. Кто-то из соседей жег скошенную траву. Все небо пропахло подкисшей зеленью, над головой плясали унесенные ветром частички пепла.

Подойдя к ним сзади, я позвала:

– Августа…

Она обернулась и порывисто привлекла меня к себе:

– Слава богу! Вот и ты! Я уж собиралась ехать искать тебя.

Я рассказала им о случившемся, пока мы шли к дому. Августа не убирала руку с моей талии, словно боялась, что я вот-вот грохнусь в обморок, но на самом деле никогда еще я не ощущала все более полно, чем в тот момент. Все было четким: синева теней, их очертания на доме, напоминавшие недобрых животных – крокодила, медведя гризли, запах алка-зельцера, витавший вокруг головы Клейтона Форреста, седина в его волосах, тяжесть беспокойства, повисшая путами вокруг наших щиколоток. Из-за нее мы едва двигались.

Мы расселись на деревянных стульях вокруг кухонного стола, все, кроме Розалин, которая разлила по стаканам чай и выставила на стол блюдо сэндвичей с сыром пименто, как будто кто-то стал бы их есть. Волосы Розалин были заплетены в идеально ровные косички-валики – наверное, Мэй причесала ее после ужина.

– Кстати, что там насчет залога? – спросила Августа.

Клейтон откашлялся:

– Судья Монро уехал из города в отпуск, так что никого не удастся вызволить до следующей среды. Похоже, так.

Нил встал и подошел к окну. Его затылок был выстрижен идеальным квадратом. Я постаралась сосредоточиться на этом квадрате, чтобы не сорваться в истерику. До следующей среды было еще пять дней. Целых пять дней.

– Ну, так что, с ним все в порядке? – спросила Джун. – Его не побили, нет?

– Меня пустили к нему всего на минуту, – ответил Клейтон. – Но у него, похоже, все хорошо.

Снаружи на дом наплывало ночное небо. Я остро осознавала его, осознавала слова Клейтона – с ним, похоже, все хорошо, – словно все мы понимали, что ничего подобного, но готовы были делать вид, что так и есть.

Августа прикрыла глаза, пальцами разглаживая кожу на лбу. Я видела, что ее глаза покрыла тоненькая пленочка – предвестник слез. Глядя на ее глаза, я видела внутри них огонь. Это был огонь домашнего очага, на который можно положиться, к которому можно подсесть и согреться, когда тебе холодно, или приготовить на нем пищу, которая заполнит пустоту внутри. Мне казалось, все мы плывем по течению в этом мире и все, что у нас есть – этот влажный огонь в глазах Августы. Но его было достаточно.

Розалин взглянула на меня, и я прочла ее мысли. Вот только не надо никаких гениальных идей насчет Зака, хоть ты и вытащила меня из тюрьмы. Теперь я понимала, как люди становятся профессиональными преступниками. Первое преступление дается труднее всего. А после него ты думаешь: Ну, будет еще одно, ну и что? Еще пара лет в тюряге. Большое дело!

– Что вы предпримете? – спросила Розалин, встав возле Клейтона, глядя на него сверху вниз. Ее груди покоились на животе, кулаки она уперла в бока. Вид у нее был такой, словно она хотела, чтобы мы все набрали полные рты табаку, поехали в Тибурон и заплевали там всем ботинки.

Было ясно, что в Розалин тоже горит пламя. Не пламя домашнего очага, как у Августы, а то, что при необходимости сожжет дом дотла, чтобы вычистить из него весь сор и хаос. Розалин напомнила мне статую Мадонны в «зале», и я подумала: Если Августа – это красное сердце на груди Марии, то Розалин – ее кулак.

– Я приложу все усилия, чтобы его освободить, – сказал Клейтон. – Но, боюсь, ему придется еще на какое-то время остаться там.

Я сунула руку в карман и нащупала образок черной Марии, вспоминая все, что планировала рассказать Августе о своей матери. Но как я могла сделать это теперь, когда с Заком случилось такое ужасное несчастье? Всему, что я хотела сказать, придется подождать, а мне – вернуться в то же подвешенное взволнованное состояние, в котором я была прежде.

– Я не вижу причин говорить об этом Мэй, – сказала Джун. – Это ее доконает. Вы же знаете, как она обожает этого мальчишку.

Все мы как один повернулись к Августе.

– Ты права, – вздохнула она. – Для Мэй это было бы чересчур.

– А где она? – спросила я.

– В постели, спит, – сказала Розалин. – Уработалась.

Я вспомнила, как видела Мэй днем, у стены, куда она притащила тележку камней. Достраивала стену. Как чувствовала, что потребуется прибавление.

В тибуронской тюрьме не было занавесок в цветочек, как в сильванской. Она была бетонной, серой, с металлическими оконными переплетами и скверным освещением. Я твердила себе, что идти туда – глупость несусветная. Я же скрываюсь от правосудия, а тут вдруг помчусь в тюрьму, где наверняка есть полицейские, способные меня узнать. Но Августа спросила, не хочу ли я пойти вместе с ней навестить Зака. Как я могла ответить на это иначе, чем «да, конечно»?

Полицейский в тюрьме был по-военному коротко стриженным и очень высоким, выше Нила, а Нил статью мог поспорить с Уилтом Чемберленом[26]. Похоже, он был не особенно рад нас видеть.

– Вы его мать? – спросил он Августу.

Я глянула на бейдж у него на груди. Эдди Хейзелвурст.

– Я его крестная, – сказала Августа, стоявшая очень прямо, словно во время измерения роста. – А это подруга нашей семьи.

Он мазнул по мне взглядом. Кажется, единственное, что показалось ему подозрительным, – это что белая девочка может быть другом цветной семьи. Он вынул из стола коричневый планшет и стал щелкать застежкой, решая, что с нами делать.

– Ладно, у вас есть пять минут, – наконец сказал он.

Открыл дверь в коридор, ведущий к единственному ряду из четырех камер, в каждой из которых было по чернокожему парню. Вонь потных тел и закисшей мочи от писсуаров едва не сбила меня с ног. Хотелось зажать пальцами нос, но я понимала, что это будет худшим из оскорблений. Со своим запахом они ничего не могли поделать.