Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 37)

Подростки сидели на похожих на садовые скамейки койках, прикрепленных к стене, и провожали нас взглядами. Один парнишка бросал о стену пуговицу, играл сам с собой в какую-то игру. Когда мы приблизились, он перестал играть.

Мистер Хейзелвурст подвел нас к последней камере.

– Зак Тейлор, к тебе посетители, – объявил он, потом бросил взгляд на часы.

Когда Зак шагнул к нам, я задумалась: что с ним делали – заковывали в наручники, снимали отпечатки пальцев, фотографировали, гоняли с места на место? Мне ужасно хотелось просунуть руку сквозь решетку и коснуться его, прижать пальцы к его коже, потому что казалось, что только благодаря прикосновению я смогу быть уверена, что все это происходит на самом деле.

Когда стало ясно, что мистер Хейзелвурст уходить не намерен, Августа заговорила. Она рассказывала Заку об одном из ульев, которые держала на ферме Хейни, о том, как пчелиная семья вылетела из него роем.

– Ты помнишь, это тот самый, – говорила она. – Тот, где были проблемы с клещами.

Августа в мельчайших подробностях рассказывала, как повсюду искала этот рой до самых сумерек, прочесывая лес вдоль арбузных бахчей, и наконец нашла пчел в кроне молодой магнолии: весь рой висел там, точно черный воздушный шар, запутавшийся в ветвях.

– Я окурила их дымарем и сняла в роевню, – поясняла она, – а потом пересадила в улей.

Думаю, Августа пыталась внушить Заку, что ни за что не успокоится, пока он не вернется к нам. Зак слушал ее, и его карие глаза влажно блестели. Казалось, он испытывал облегчение от того, что разговор не заходит дальше темы роения пчел.

Я тоже обдумывала слова, которые хотела сказать ему, но в этот момент они все вылетели у меня из головы. Пока Августа задавала ему вопросы – как у него дела, что ему нужно, – я просто стояла рядом.

Я наблюдала за Заком со смесью нежности и боли, гадая, что нас с ним соединяет. Может быть, это внутренние раны, которые притягивают людей друг к другу, которые рождают между ними один из видов любви?

Когда мистер Хейзелвурст сказал: «Время вышло, идемте», – Зак стремительно перевел глаза на меня. Над его виском надулась голубая жилка. Я завороженно смотрела, как она подрагивает, как пульсирует, перекачивая кровь. Мне хотелось сказать ему что-то ободряющее, объяснить, что мы с ним похожи больше, чем ему кажется, но я опасалась, что получится смешно и глупо. Мне хотелось протянуть руки сквозь решетку и коснуться голубой жилки, по которой бежала кровь. Но и этого я не сделала.

– Ты пишешь в своем блокноте? – вдруг спросил он, и его лицо и голос отразили отчаяние – внезапное, странное.

Я посмотрела на него и кивнула. Джексон, сидевший в соседней камере, издал что-то среднее между улюлюканьем и свистом, мгновенно оглупив и опошлив этот момент. Зак метнул в него гневный взгляд.

– Идемте, ваши пять минут кончились, – повторил полицейский.

Августа положила ладонь мне на спину и слегка подтолкнула. Казалось, Зак хотел о чем-то меня спросить. Он приоткрыл рот, потом закрыл.

– Я все это для тебя запишу, – пообещала я. – Вставлю в рассказ.

Не знаю, об этом он хотел спросить меня или о чем другом. Но этого хочет каждый – чтобы кто-то увидел причиненные ему обиды и запечатлел их, словно они имеют какое-то значение.

Улыбаться мы не смогли бы даже из-под палки – даже перед Мэй. Когда она была рядом, о Заке мы не разговаривали, но и не делали вид, будто мир светел и безоблачен. Джун клещом вцепилась в свою виолончель, как делала всегда, когда случалась какая-то беда. А однажды утром, идя к медовому дому, Августа вдруг остановилась, глядя на следы шин на подъездной дорожке, оставленные машиной Зака. И мне показалось, что она вот-вот заплачет.

Что бы я ни делала, все казалось тяжелым, почти неподъемным. Вытирать посуду, опускаться на колени для вечерних молитв, даже отбрасывать в сторону одеяло, забираясь в постель.

Во второй день именинного месяца Августы, после того как была перемыта посуда после ужина и прочитаны все «Радуйся, Мария», Августа сказала, мол, хватит кукситься, идем смотреть Эда Салливана. Мы как раз смотрели его программу, когда зазвонил телефон. И по сей день мы с Августой и Джун гадаем, как повернулась бы наша жизнь, если бы на звонок ответил кто-то из нас, а не Мэй.

Я помню, как Августа дернулась было подойти, но Мэй оказалась ближе всех к двери.

– Я возьму трубку, – сказала она.

Никто не придал этому событию особого значения. Мы смотрели на экран, на Салливана, который представлял цирковой номер с участием обезьян, катавшихся на миниатюрных самокатах по натянутому канату.

Когда через пару минут Мэй вернулась в комнату, ее глаза зигзагом заметались от одного лица к другому.

– Звонила мать Зака, – сказала она. – Почему вы не рассказали мне о том, что его посадили в тюрьму?

Стоя в дверях, она казалась совершенно нормальной. На миг мы все застыли. Смотрели только на нее, словно ждали, что вот-вот нам на головы рухнет крыша. Но Мэй просто стояла, спокойная, как ни в чем не бывало.

Я уже начала было думать, что случилось чудо и она каким-то образом исцелилась.

– С тобой все хорошо? – спросила Августа, поднимаясь с кресла.

Мэй не ответила.

– Мэй! – окликнула ее Джун.

Я даже улыбнулась Розалин и кивнула, словно говоря: Представляешь, насколько хорошо она с этим справилась?

Однако Августа выключила телевизор и, нахмурившись, разглядывала Мэй.

Голову Мэй склонила к плечу, глаза ее не отрывались от вышитой крестиком картины со скворечником, висевшей на стене. Внезапно мне стало ясно, что на самом деле никакой картины она не видит. Ее взгляд совершенно остекленел.

Августа подошла к ней:

– Ответь мне. С тобой все нормально?

В тишине я услышала, как дыхание Мэй постепенно становилось более громким, рваным. Она попятилась, сделала несколько шагов, пока не уперлась в стену. А потом сползла по ней на пол, не издав ни звука.

Не знаю, в какой момент до нас дошло, что Мэй ушла в некое недоступное место внутри себя. Даже Августа с Джун, и те не поняли этого сразу. Они окликали ее по имени, словно она просто потеряла слух.

Розалин наклонилась над Мэй и заговорила – громко, пытаясь достучаться до нее.

– С Заком все будет в порядке. Тебе совершенно не о чем волноваться. Мистер Форрест в среду освободит его из тюрьмы.

Мэй продолжала смотреть прямо перед собой, словно никакой Розалин там и близко не было.

– Что с ней такое? – спросила Джун, и я расслышала в ее голосе нотку паники. – Я ее никогда такой не видела.

Мэй была… здесь, да не здесь. Ее руки безвольно лежали на коленях ладонями кверху. Никаких всхлипов в подол. Никаких раскачиваний из стороны в сторону. Никакого дерганья себя за волосы. Она была такой тихой, такой иной…

Я подняла лицо к потолку – смотреть на нее никаких сил не было.

Августа сбегала в кухню и принесла посудное полотенце, наполненное льдом. Она притянула голову Мэй, уложив себе на плечо, потом приподняла ее лицо и стала прикладывать холодный компресс ко лбу, вискам и шее сестры. Она делала это несколько минут, потом убрала полотенце и похлопала Мэй по щекам ладонями.

Мэй моргнула пару раз и посмотрела на Августу. Обвела взглядом всех нас, потом прильнула к старшей сестре, словно возвращаясь после долгого отсутствия.

– Тебе лучше? – спросила Августа.

Мэй кивнула:

– Со мной все будет хорошо.

Ее слова звучали странно монотонно.

– Что ж, я рада, что ты можешь говорить, – вздохнула Джун. – Пойдем, примешь ванну.

Августа и Джун совместными усилиями подняли Мэй на ноги.

– Я пойду к стене, – сказала Мэй.

Джун покачала головой:

– Уже темнеет.

– Я ненадолго, – сказала Мэй и пошла в кухню, а все мы гуськом последовали за ней.

Она выдвинула ящик комода, вынула из него фонарик, блокнот, огрызок карандаша и вышла на веранду. Я представила себе, как она пишет эти слова: Зак в тюрьме – и сует записку в щель стены.

Мне казалось, что вся эта стена до последнего камня достойна благодарности за то, что впитала столько человеческих страданий. Нам следовало бы целовать их, один за другим, и говорить: Простите нас, но было нужно, чтобы что-то прочное и долговечное сделало это ради Мэй, и вы были избраны. Да благословит Бог ваши каменные сердца.

– Я пойду с тобой, – сказала Августа.

Мэй ответила ей через плечо:

– Нет, пожалуйста, Августа, я сама.

Августа запротестовала:

– Но…

– Я сама, – повторила Мэй, поворачиваясь к нам лицом. – Только я.

Мы смотрели, как она спускается по ступеням крыльца и движется между деревьями. В жизни есть вещи, которые невозможно забыть, как ни старайся, и это зрелище – одно из них. Мэй, уходящая в лес, маленький кружок света, скачущий перед ней, затем поглощенный темнотой.