Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 35)

– О да, Дебора Фонтанель! Она жила тут, в медовом доме. Милейшее существо!

Вот так. Вот оно все и случилось.

У меня на миг закружилась голова. Пришлось схватиться за столешницу, чтобы не упасть. Дорожка из крошек и маршмеллоу на полу, показалось мне, ожила и шевельнулась.

У меня в голове роился миллион вопросов, но Мэй уже начала напевать «О, Сюзанна!». Она отставила в сторону коробку с печеньем и медленно поднялась, начиная шмыгать носом. Что-то при упоминании о Деборе Фонтанель ее расстроило.

– Пойду-ка я постою немного у стены, – сказала она. И оставила меня на кухне, разгоряченную, почти бездыханную, с уходящей из-под ног землей.

Возвращаясь к медовому дому, я старалась сосредоточиться на соприкосновении своих ног со спекшейся землей подъездной дорожки, с оголенными древесными корнями, с недавно политой травой, на ощущении подо мной земли – надежной, живой, древней, неизменно оказывавшейся как раз там, куда опускалась нога. Там, и там, и там – всегда там. Как и подобает матери.

О да, Дебора Фонтанель. Она жила тут, в медовом доме. Милейшее существо.

В медовом доме я села на топчан, подтянув колени к груди, обняв их руками, так что получилась полочка, на которую можно было пристроить голову. Я смотрела на пол и стены новым взглядом. Моя мать ходила по этому дому. Настоящий человек. Не персонаж, которого я придумала, а настоящий живой, дышащий человек.

Меньше всего я ожидала, что усну, но в состоянии шока единственное, чего хочет тело – это уснуть и видеть сны.

Я проснулась примерно час спустя в том бархатном пространстве, где еще не вспоминаешь о том, что спала. А потом внезапно все случившееся нахлынуло на меня.

Я сооружаю спиралевидную дорожку из меда через всю комнату, которая кажется то внутренним помещением медового дома, то моей спальней в Сильване. Я начинаю ее у двери, которой никогда прежде не видела, и заканчиваю у изножья своей кровати. Потом сажусь на матрац и жду. Дверь открывается. Входит моя мать. Она идет по медовым извивам, рисуя повороты и петли по комнате, пока не добирается до моей кровати. Она улыбается, такая красивая, но потом я вижу, что она – не обычный человек. Тараканьи ножки высовываются из ее одежды, торчат из ее грудной клетки, из туловища; их шесть, по три с каждой стороны.

Я не могла даже представить, кто засел у меня в голове и придумал все это. Воздух приобрел сумеречно-розовый оттенок и стал прохладнее – настолько, чтобы захотелось укрыться. Я натянула одеяло на ноги. В животе было муторно, словно вот-вот вырвет.

Если бы я сию секунду сказала вам, что никогда не задумывалась об этом сне, никогда не закрывала глаза и не представляла мать с тараканьими лапами, никогда не гадала, почему она явилась мне такой, с вылезшей наружу худшей частью ее натуры, то вернулась бы к своей старой привычке лгать по любому поводу. Таракан – существо, которое никто не способен любить, но истребить его нельзя. Он будет возвращаться снова, и снова, и снова. Вот попробуйте от него избавиться!

Следующие пару дней я была сплошным комком нервов. Только что из собственной шкуры не выпрыгивала, стоило кому-нибудь хоть монетку неожиданно уронить. За кухонным столом я вяло ковырялась вилкой в тарелке и застывала, уставившись в пустоту словно в трансе. Иногда в памяти всплывал образ матери с тараканьими ногами, и мне приходилось съедать ложку меда, чтобы утихомирить желудок. Я сделалась такой дерганой, что не могла просидеть и пяти минут перед телевизором, смотря «Американскую сцену», тогда как обычно завороженно ловила каждое слово Дика Кларка.

Я все бродила и бродила по розовому дому, останавливаясь то там, то сям, пытаясь представить свою мать в разных помещениях. Сидящей с расправленной юбкой на банкетке у пианино. Стоящей на коленях перед Мадонной. Изучающей коллекцию рецептов, которые Мэй вырезала из журналов и наклеивала на холодильник клейкой лентой. Я всматривалась в эти видения остекленевшим взглядом, потом отводила глаза и видела, что Августа, Джун или Розалин наблюдают за мной. Они цокали языком и щупали мой лоб, проверяя, нет ли температуры.

Они спрашивали: «Что с тобой? Что в тебя вселилось?»

Я трясла головой. «Ничего, – лгала я. – Ничего».

По правде говоря, мне казалось, что моя жизнь забралась на высокую вышку и вот-вот прыгнет в неведомые воды. Опасные воды. Мне лишь хотелось ненадолго отсрочить этот прыжок, ощутить близость моей матери в этом доме, притвориться, что я не боюсь истории, которая привела ее сюда, или что она не может поразить меня так, как в моем сне, сделавшись шестиногой и уродливой.

Мне хотелось подойти прямо к Августе и спросить, почему моя мать была здесь, но страх меня останавливал. Я хотела знать – и не хотела знать. Зависла в чистилище неопределенности.

В пятницу ближе к вечеру, когда мы закончили очищать последние магазинные корпуса и складывать их на хранение, Зак решил заглянуть под капот «медовоза». Двигатель все равно вел себя странно и перегревался, несмотря на то что над ним поработал Нил.

Я побрела обратно в комнату и села на топчан. От окна несло жаром. Я подумала, не включить ли вентилятор, но так и продолжала сидеть, глядя сквозь стекло на молочно-голубое небо, и изнутри мной овладевало тоскливое, царапающее чувство. Я слышала музыку, доносившуюся из радиоприемника грузовика, Сэм Кук пел «Еще один субботний вечер». Потом Мэй окликнула Розалин через весь двор, прося ее снять простыни с веревки. И меня вдруг поразило то, что жизнь там, снаружи, течет своим чередом, а я тут подвешена в ожидании, застрявшая в ужасном разломе между жизнью и не-жизнью. Я не могла продолжать тянуть время, как будто ему нет конца, как будто это лето никогда не кончится. Подступили слезы. Придется разъяснить все до конца. Чему быть… ну, тому не миновать.

Я подошла к раковине и умылась.

Вдохнув поглубже, сунула в карман образок черной Марии и фотографию матери и пошла к розовому дому, чтобы отыскать Августу.

Я думала, она будет сидеть у себя на кровати или в кресле на лужайке, если там не слишком много москитов. Я представляла, как Августа скажет: Что у тебя на уме, Лили? Мы с тобой наконец поговорим? И я вытащу образок и расскажу ей все до последней капли, а потом она объяснит мне насчет моей матери.

Если бы так оно и случилось… вместо того что случилось на самом деле!

Когда я шагала к дому, от грузовика меня окликнул Зак:

– Хочешь прокатиться со мной в город? Мне нужно купить новый шланг для радиатора, пока не закрылся магазин.

– Я собираюсь поговорить с Августой, – ответила я.

Он захлопнул крышку капота и отер ладони о штаны.

– Августа в доме с Душечкой. Она прибежала в слезах. Вроде бы Отис потратил все их сбережения на покупку подержанной рыбацкой лодки.

– Но мне нужно рассказать ей кое-что очень важное.

– Тогда тебе придется встать в очередь, – хмыкнул он. – Поехали, мы вернемся раньше, чем уйдет Душечка.

Я потопталась в нерешительности, потом сдалась:

– Ладно.

Магазин автозапчастей был расположен через два дома от кинотеатра. Когда Зак зарулил на парковку перед ним, я увидела их – пятерых или шестерых белых мужчин, стоявших у кассового ларька. Они бродили с места на место, бросая быстрые взгляды на улицу, словно кого-то дожидались. Все были в выходной одежде, при галстуках с булавками, словно продавцы из магазина или банковские клерки. Один из них держал в руках палку, похожую на черенок от лопаты.

Зак заглушил мотор и стал смотреть на них сквозь ветровое стекло. Из магазина запчастей вышла собака, бигль с выбеленной старостью мордой, и стала принюхиваться к чему-то на тротуаре. Зак побарабанил пальцами по рулю и вздохнул. И тут до меня дошло: была пятница, и они поджидали здесь Джека Пэланса с цветной женщиной.

Мы с минуту сидели, не разговаривая. Все звуки в грузовике словно усилились. Писк пружины под сиденьем. Постукивание Заковых пальцев. Мои резкие вдохи и выдохи.

Вдруг один из мужчин завопил, отчего я подскочила и стукнулась коленом о бардачок. Он смотрел куда-то через улицу, за наши спины, и кричал:

– Эй, вы, чего уставились?

Мы с Заком обернулись и посмотрели в заднее окошко. На тротуаре стояли трое цветных подростков, пили колу из бутылок и в упор разглядывали мужчин.

– Давай приедем сюда в другой раз, – сказала я.

– Все будет нормально, – ответил Зак. – Подожди меня здесь.

Нет, ничего нормально не будет, подумала я.

Когда Зак вышел из «медовоза», я услышала, как подростки окликнули его по имени. Они пересекли улицу и подошли к «медовозу». Поглядывая на меня сквозь стекло, пару раз дружески пихнули Зака локтями. Один из них помахал рукой перед лицом, словно откусил кусок мексиканского жгучего перца.

– Кто это у тебя там? – спросил он.

Я смотрела на них, пытаясь улыбаться, но все мои мысли были поглощены не ими, а мужчинами, которые открыто за нами наблюдали.

Подростки тоже это видели, и один из них – которого, как потом выяснилось, звали Джексоном – очень громко сказал:

– Это ж какими тупицами надо быть, чтобы поверить, что Джек Пэланс приедет в Тибурон!

Все рассмеялись. Даже Зак.

Мужчина с черенком от лопаты подошел прямо к бамперу грузовика, уставился на подростков с полуулыбкой-полуоскалом, какую я тысячу раз видела на лице Ти-Рэя – это было то самое выражение, что рождается силой без любви, – и крикнул: