Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 34)

Потом хлопнула дверь веранды, и нам всем явилась Джун, прямо-таки кипевшая злостью. Должно быть, я опьянела от воды, воздуха и танцев, потому что подхватила дождеватель и заявила:

– Иди сюда – и будешь мокрее мокрого! – а потом обдала ее из шланга.

Она сорвалась на визг:

– Проклятье, да гори все в аду!

Я понимала, что все зашло куда-то не туда, но уже не могла остановиться. Я представляла себя доблестным пожарным, а Джун – бушующим огненным адом.

Она выдернула из моих рук шланг и направила на меня. Часть воды попала мне в нос; слизистую словно обожгло. Я дернула за шланг, и теперь мы держались за него с двух сторон, а он знай себе поливал наши животы и подбородки. Мы упали на колени, сражаясь за него, а он, словно гейзер, извивался между нами. Ее глаза неотрывно смотрели на меня, такие близкие и яркие, с капельками воды на ресницах. Я услышала, как Мэй начала напевать «О, Сюзанна!», и рассмеялась, чтобы показать ей, что все в порядке, все хорошо, но шланг так и не выпустила. Я не собиралась отдать победу Джун Боутрайт.

Розалин с намеком обронила:

– Говорят, если облить двух сцепившихся собак из шланга, они расцепятся, но, догадываюсь, так бывает не всегда.

Августа рассмеялась, и я увидела, что взгляд Джун чуть смягчился, что ей очень хочется не рассмеяться, но она словно смешинку проглотила: как только потеплел ее взгляд, так вся оборона и рухнула. Я так и представляла, как она с размаху бьет себя по лбу с мыслью: Я сражаюсь за садовый шланг с четырнадцатилетней девчонкой. Вот ведь абсурд какой!

Джун разжала пальцы и повалилась на траву, содрогаясь от смеха. Я плюхнулась рядом с ней и тоже расхохоталась. Мы не могли остановиться. Я не очень-то понимала, над чем именно мы смеемся, – просто была рада, что делаем это вместе.

Когда мы наконец сумели собрать себя с земли, Джун проговорила:

– Господи, да я точно пьяная – словно кто-то выдернул пробки в ногах и осушил меня до капли!

Розалин, Мэй и Августа снова превратились в водяных нимф и занялись своими нимфическими игрищами. Я бросила взгляд под ноги, где вот только что лежали бок о бок наши с Джун тела, на примятую мокрую траву, на идеальные вмятины в земле. Переступила через них со всем возможным тщанием – и, видя, как я осторожничаю, Джун тоже переступила через них, а потом, к моему потрясению, обняла меня. Джун Боутрайт обнимала меня, а наша мокрая одежда издавала сладкое чмоканье в разных местах, где соприкасались наши тела.

Если в Южной Каролине температура поднимается выше сорока градусов, приходится ложиться в постель. Это здесь практически закон. Кому-то может показаться, что дело просто в лени, но на самом деле, падая в постель от жары, мы даем своему сознанию время и возможность искать новые мысли, размышлять об истинной цели жизни и вообще позволяем появляться в голове тому, чему нужно там появиться. Когда я училась в шестом классе, у меня был одноклассник со стальной пластинкой в черепе, и он всегда жаловался, что ответы экзаменационных заданий не проникают в его сознание. А наш учитель отвечал: «Не вешай мне лапшу».

Однако в каком-то смысле тот мальчик был прав. У каждого человека на Земле есть этакая стальная пластинка в голове. Но если время от времени ложиться и замирать в неподвижности, она будет отъезжать в сторону, как дверь лифта, впуская все тайные мысли, которые терпеливо стоят и дожидаются возможности нажать кнопку и подняться наверх. Настоящие проблемы в жизни случаются тогда, когда эти тайные двери остаются закрытыми слишком долго. Но это только мое мнение.

Наверное, Августа, Мэй, Джун и Розалин были сейчас в розовом доме, в своих комнатах, лежали под вентиляторами с выключенным светом. Я же прилегла на топчан в медовом доме и позволила себе думать обо всем, о чем захочу, за исключением моей матери. Так что, естественно, она и оказалась той единственной мыслью, которая хотела подняться на лифте.

Я чувствовала, как вокруг меня разворачиваются события. Все эти бахромчатые края мира грез. Вытяни всего одну неправильную нитку – и будешь стоять в обломках по самые плечи. С тех пор как я позвонила Ти-Рэю, мне ужасно хотелось рассказать об этом Розалин. Сказать: Если ты гадаешь, заставило ли мое бегство Ти-Рэя заглянуть в свое сердце и измениться, не трать зря время. Но я не могла заставить себя признаться ей, что расчувствовалась настолько, чтобы ему позвонить.

Что со мной не так, если я живу здесь, как будто мне нечего скрывать? Я обессиленно лежала на топчане и смотрела на пылающий квадрат окна. Сколько же нужно энергии, чтобы держать все под контролем! Впусти меня, говорила моя мать. Впусти меня в этот проклятый лифт.

Что ж, ладно. Я вытащила из-под топчана вещмешок и стала вглядываться в ее фотографию. Задумалась о том, каково было быть внутри нее, быть всего лишь загогулинкой плоти, плававшей в ее темноте, обо всем, что безмолвно происходило между нами.

Тоска по ней по-прежнему жила во мне, но и близко не была такой яростной и бушующей, как прежде. Натягивая ее перчатки, я неожиданно заметила, что мне стало в них тесно. К тому времени как мне исполнится шестнадцать, на моих руках они будут казаться детскими. Я стану Алисой в Стране Чудес – после того как она съела пирожок и выросла вдвое. Мои ладони порвут швы перчаток, и я больше никогда их не надену.

Я содрала перчатки с потных рук и ощутила волну нервной дрожи, прежнее занозистое чувство вины, ожерелье лжи, которое никак не могла перестать носить, страх быть изгнанной из розового дома.

– Нет, – выдохнула я.

Это слово долго пробиралось к моей гортани. Испуганный шепот. Нет, я не буду об этом думать. Я не буду это чувствовать. Я не позволю этому разрушить то, что есть. Нет.

Я решила, что пережидать жару лежа – дурная идея. Отказалась от нее и пошла к розовому дому, чтобы выпить чего-нибудь холодного. Если после всего, что я натворила, мне все же удастся добраться до рая, надеюсь, мне дадут пару минут на личный разговор с богом. Я хотела сказать ему: Господь, я знаю, что Ты желал добра, создавая мир и все в нем, но как Ты мог позволить ему так далеко от Тебя отойти? Как получилось, что Ты не смог сохранить свою изначальную идею райского сада? Человеческая жизнь – такая неразбериха!

Когда я пришла в кухню, Мэй сидела на полу, вытянув ноги и держа на коленях пачку печенья. Что ж, неудивительно: мы с Мэй были единственными, кто не мог спокойно пролежать в постели и пяти минут.

– Я видела таракана, – сообщила она, сунув руку в пакетик с маршмеллоу, который я не сразу заметила. Вытащила одну пастилку и начала отщипывать от нее крошки. Сумасшедшая Мэй.

Я открыла холодильник и встала перед ним, изучая содержимое, словно ждала, что бутылка с виноградным соком сама прыгнет мне в руку и скажет: Вот я, выпей меня. Поначалу я не сообразила, что делает Мэй. Иногда вещи невероятной важности доходят до человека на редкость туго. Скажем, ломаешь лодыжку и не ощущаешь боли, пока не пройдешь еще квартал.

Я успела почти допить стакан сока, прежде чем позволила себе взглянуть на миниатюрное шоссе из раскрошенного печенья и маршмеллоу, которое Мэй проложила по полу. Оно начиналось у кухонной раковины и углом уходило к двери – толстенькая дорожка из золотистых крошек и клейких белых мазков.

– Таракашки выйдут по ней за дверь, – пояснила Мэй. – Это всегда срабатывает.

Не знаю, как долго я пялилась на эту дорожку на полу, на обращенное ко мне лицо Мэй. Она ждала, что я что-нибудь скажу, но я никак не могла придумать, что сказать. Кухню наполняло ровное урчание холодильника. Внутри меня поселилось странное, вязкое чувство. Воспоминание. Я стояла и ждала его прихода… Твоя мамаша была повернута на насекомых, говорил Ти-Рэй. Она делала дорожки из крошек печенья и маршмеллоу, чтобы выманивать тараканов на улицу.

Я снова посмотрела на Мэй. Моя мать могла научиться хитрости с тараканами у Мэй, думала я. Правда ведь, могла?

С тех пор как я переступила порог розового дома, в глубине души я продолжала верить, что моя мать здесь бывала. Нет, не столько верить, сколько грезить об этом и прогонять эту мысль через лабиринт желаемого, выдаваемого за реальное. Но теперь, когда реальная возможность этого, похоже, оказалась прямо передо мной, она стала казаться такой невероятной, такой безумной. Не могло такого быть, снова подумала я.

Я пересекла кухню и присела к столу. Тени дня, шедшего к закату, толкаясь, лезли в дом. Оттенок у них был персиковый, они то бледнели, то наливались цветом, и в кухне царила абсолютная тишина. Даже холодильник, и тот замолк. Мэй вновь занялась своим делом. Казалось, она и вовсе забыла о том, что я там сижу.

Моя мать могла узнать об этом трюке из какой-нибудь книги, может быть, от собственной матери. Откуда мне знать, может быть, вообще все домохозяйки пользуются этим конкретным методом избавления от тараканов? Я поднялась и подошла к Мэй. Под коленками зарождалась дрожь. Я положила руку ей на плечо. Ладно, подумала я, вот сейчас. И спросила:

– Мэй, ты когда-нибудь была знакома с Деборой? Деборой Фонтанель? Белой женщиной из Виргинии? Ну, когда-то давным-давно?

Мэй была созданием совершенно бесхитростным, и можно было смело рассчитывать на то, что она не станет слишком долго обдумывать свой ответ. Она не подняла глаз, не задумалась, просто сказала: