Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 30)
– Слышишь? – спросила она.
И я услышала его, этот звук. Идеально ровный гул, высокий и мощный, словно кто-то поставил на плиту чайник, и он начал закипать.
– Они охлаждают улей, – прошептала она, и ее дыхание обдало мое лицо запахом мяты. – Этот звук издают сто тысяч пчелиных крылышек, гоняющих воздух.
Она закрыла глаза и стала впитывать этот звук – представьте себе слушателей на симфоническом концерте, которые упиваются классической музыкой. Надеюсь, я не покажусь умственно отсталой, если скажу, что дома, проигрывая пластинки, ни разу не слышала ничего прекраснее. Нужно слышать это собственными ушами, чтобы понять, насколько совершенен был тон этого звука, его гармония и сила, которая то накатывала, то отступала. Мы стояли, прижавшись ушами к гигантской музыкальной шкатулке.
И тогда мое лицо, прислоненное к улью, начало вибрировать, словно музыка хлынула в поры кожи. Я видела, что и кожа Августы самую чуточку пульсирует. Когда мы выпрямились, щека у меня слегка покалывала и зудела.
– Ты слышала пчелиный кондиционер, – пояснила Августа. – Большинство людей понятия не имеют о том, какая сложная жизнь проходит в улье. У пчел есть тайная жизнь, о которой мы ничего не знаем.
Мне понравилось, что у пчел есть тайная жизнь – прямо как у меня.
– А какие еще у них есть секреты? – Мне очень хотелось знать.
– Ну, например, каждая пчела играет свою роль.
И Августа рассказала мне все. Строители гнезда – пчелы, возводящие соты. Я заметила, что, если судить по тому, какие они создают шестиугольники, у них наверняка хорошо обстоят дела с устным счетом, и она улыбнулась и сказала – да, строители гнезда обладают истинным талантом к математике.
Сборщицами были пчелы, обладавшие хорошими навыками ориентирования и неутомимостью; они вылетали из улья для сбора нектара и пыльцы. Еще были пчелы-гробовщики, чьи траурные обязанности состояли в том, чтобы вытаскивать из улья мертвых сестер и поддерживать чистоту. Пчелы-няньки, по словам Августы, обладали даром кормилиц и пестовали всю детву. Наверное, они были склонны к самопожертвованию, как женщины в благотворительных церковных столовых, которые вечно твердят: «Нет-нет, возьмите себе куриную грудку. Я вполне обойдусь шейкой и гузкой, правда». Единственными самцами в улье были трутни, которые дожидались возможности спариться с маткой.
– И, конечно, – продолжала Августа, – есть еще матка – королева или царица – и ее приближенные.
– У нее есть приближенные?
– О да, вроде фрейлин. Они ее кормят, купают, согревают или охлаждают – в общем, делают все, что нужно. Они постоянно крутятся вокруг нее, суетятся над ней. Я даже видела, как они ее ласково поглаживают, – Августа снова надела шлем. – Наверное, мне бы тоже хотелось утешения, если бы я только и делала, что откладывала яйца с утра до ночи, неделю за неделей.
– А что, она больше ничего не делает – только яйца кладет?
Не знаю, чего я ожидала – ведь не того же, что пчелиная королева действительно надевает корону и восседает на троне, издавая королевские указы.
– Откладывание яиц – это главное, Лили. Она приходится матерью всем пчелам в улье, и продолжение их жизни всецело зависит от нее. Не важно, в чем состоит их работа: они знают, что матка – их мать. Она мать тысяч.
Пока Августа снимала крышку, я надела шлем. Пчелы тучей повалили из улья, шумно снявшись с места и завиваясь хаотическими спиралями – так внезапно, что я аж подпрыгнула.
– Не шевелись, – велела Августа. – Помни, что я тебе говорила. Не пугайся.
Одна пчела влетела прямо мне в лоб, столкнувшись с сеткой и ткнувшись в мою кожу.
– Это она тебя предупреждает, – сказала Августа. – Бодая тебя, пчела говорит:
Августа принялась вынимать рамки, даже не надев перчаток. Пока она работала, пчелы кружили вокруг нас, и кружение их набирало силу, так что нам в лица подул легкий ветерок. Мне сразу вспомнилось, как пчелы вылетели из стен моей спальни, заключив меня в центр своего пчелиного вихря.
Я наблюдала за тенями на земле. Пчелиная воронка. Я сама, неподвижная, как заборный столб. Августа, склоненная над ульем, изучающая рамки, ищущая восковые сооружения на сотах. Ныряющий вверх-вниз полумесяц ее шлема.
Пчелы начали опускаться мне на плечи, как птицы на телефонные провода. Они расселись по моим рукам, по сетке, так что я почти перестала что-либо видеть за ними.
Мое дыхание ускорялось, что-то обвивало кольцами мою грудь, сжимая ее все туже и туже – и вдруг, словно кто-то щелкнул выключателем паники, я ощутила, как все мое существо расслабилось. Сознание стало неестественно спокойным, словно какая-то часть меня вылетела из тела и уселась на древесном суку, наблюдая за происходящим с безопасного расстояния. А другая часть меня пустилась в пляс с пчелами. Я не сдвинулась ни на дюйм, но мысленно кружилась вместе с ними в воздухе. Вступила в пчелиный конга-хоровод.
Я словно позабыла, где нахожусь. Закрыв глаза, медленно поднимала руки сквозь тучу пчел, пока наконец не оказалась в каком-то фантастическом месте, где никогда прежде не бывала. Голова моя запрокинулась, рот приоткрылся. Я парила неведомо где, в пространстве, не слишком близко граничившем с реальностью. Словно пожевала коры зантоксилума, и от этого у меня закружилась голова.
Затерянная среди пчел, я чувствовала себя лежащей на заколдованном клеверном поле, сделавшем меня неуязвимой для всего. Словно Августа окурила меня своим дымарем и успокоила до такой степени, что я только и могла, что поднять руки да покачиваться туда-сюда.
А потом вся моя неуязвимость вдруг куда-то подевалась, и я почувствовала, как зарождается боль в пустом, словно выскобленном ложкой пространстве между пупком и грудиной. В том самом моем «месте без матери». Я увидела ее в чулане, увидела заклинившее окно, чемодан на полу. Услышала крики, потом взрыв. От боли я согнулась чуть не пополам. Руки сами опустились, но глаз я не открыла. Как прожить весь остаток моей жизни, зная об этом? Что мне сделать, чтобы прогнать эти воспоминания? Почему, почему мы не можем вернуться в прошлое и исправить то зло, которое совершили?
Позже мне вспомнились кары небесные, которые Бог любил насылать в начале своей карьеры, казни египетские, что должны были заставить фараона изменить решение и позволить Моисею вывести свой народ из Египта.
Но теперь, в окружении кусачих пчел и с пульсировавшим болью «местом без матери», я понимала, что эти пчелы – никакая не кара небесная. Казалось, приближенные пчелиной королевы прилетели сюда в порыве любви, чтобы ласкать меня в тысяче разных мест.
– Лили… Лили, – донеслось мое имя через голубые просторы. –
Я открыла глаза. Августа пристально смотрела на меня сквозь очки. Пчелы отряхнули цветочную пыльцу с ножек и начали спускаться обратно в улей. Я видела, как ее крохотные частички парят в воздухе.
– С тобой все в порядке? – спросила Августа.
Я кивнула. Все ли со мной в порядке? Кто ж меня знает.
– Ты ведь понимаешь, что нам с тобой нужно хорошенько поговорить. И на сей раз не обо мне. О тебе.
Я пожалела, что не могу сделать, как пчелы – просто предостерегающе боднуть ее в лоб, постучать по нему пальцем:
– Наверное, – рискнула ответить я.
– Может быть, прямо сейчас?
– Не прямо сейчас.
– Но, Лили…
– Умираю с голоду, – заявила я. – Пойду-ка домой, узнаю, не готов ли обед.
Я не стала ждать ее ответа. Идя к розовому дому, я почти что видела конец пресловутой веревочки, которой сколько ни виться… Я коснулась того места на футболке, на которое наклеила черную Марию. Она уже начала отклеиваться.
Весь дом благоухал жареной бамией. Розалин накрывала на стол в кухне, а Мэй притапливала в жиру и вынимала золотисто-коричневые стручки. Неизвестно, в честь чего у нас сегодня была бамия, поскольку обычно на обед бывали только сэндвичи с колбасой и… сэндвичи с колбасой.
У Мэй ни разу не было приступов слезоразлива после того дня, как Джун закатила истерику с швырянием помидорами, и все мы жили как на вулкане, затаив дыхание. Учитывая, как много прошло времени, я опасалась, что даже такая мелочь, как пережаренная бамия, могла стать для нее последней каплей.
Я сказала, что проголодалась, а Розалин велела мне придержать коней. Ее нижняя губа оттопырилась от порции жевательного табака. Его запах носился вслед за ней по кухне, как пес на поводке – сочетание душистого перца, сырой земли и прелых листьев. Смесь ароматов бамии и табака была так густа, что трудно было вдохнуть полной грудью. Розалин пересекла заднюю веранду, высунулась за дверь и послала тонкую струйку слюны в полет через клумбу с гортензиями.