Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 29)

Августа опустила банку, к которой клеила этикетку, на ее лице промелькнуло смешанное выражение – скорби, и умиления, и тоски, – и я подумала: она скучает по своей матери.

Я перестала смачивать этикетки, не желая ее торопить. Когда она снова взяла в руки банку, я спросила:

– Ты выросла в этом доме?

Мне хотелось знать о ней все.

Она покачала головой:

– Нет, но здесь выросла моя мать. Здесь я проводила лето, – ответила Августа. – Видишь ли, этот дом принадлежал моим бабушке и дедушке, как и весь окружающий участок. Большая мама тоже держала пчел, прямо здесь, в том самом месте, где ульи стоят сегодня. Ей нравилось говорить всем, что из женщин получаются лучшие пчеловоды, потому что они обладают особой способностью любить кусачих созданий. «Когда годами любишь детей и мужей, хочешь не хочешь, а научишься», – говаривала она.

Августа рассмеялась, и я подхватила ее смех.

– Это Большая мама научила тебя ухаживать за пчелами?

Августа сняла очки и протерла их шалью, заменявшей ей пояс.

– Она научила меня гораздо большему, чем ухаживать за пчелами. Она рассказывала мне о них те еще небылицы.

Я навострила уши.

– А мне что-нибудь расскажешь?

Августа постучала пальцем по лбу, словно пыталась выманить подходящую историю с какой-то дальней полки в своей голове. Потом ее глаза сверкнули, и она заговорила:

– Ну, Большая мама рассказывала мне, что однажды в канун Рождества вышла к ульям и услышала, что пчелы поют слова рождественской притчи, взятой прямиком из Евангелия от Луки, – и Августа начала напевать, подражая негромкому гудению: – «И родила Мария Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли».

Я хихикнула:

– Думаешь, так и было на самом деле?

– Ну, и да, и нет, – ответила она. – Некоторые вещи случаются буквально, Лили. А другие, такие как эта, случаются не буквально, но все равно случаются. Понимаешь, что я имею в виду?

– Не очень, – призналась я растерянно.

– А имею я в виду, что пчелы не пели слова из Евангелия от Луки на самом деле, но все равно, если слух у тебя подходящий, можно прислушаться к улью и услышать рождественскую песнь где-то внутри себя. Можно услышать безмолвную историю по другую сторону обыденного мира, которую не слышит никто другой. У Большой мамы был именно такой слух. А вот у моей матери этого дара не было. Думаю, он передается через поколение.

Меня так и подмывало побольше расспросить о ее матери.

– Спорим, твоя мама тоже держала пчел? – сказала я.

Похоже, этот вопрос ее повеселил.

– Боже мой, нет! Это ее нисколько не интересовало. Она уехала отсюда при первой возможности и поселилась у кузины в Ричмонде. Нашла работу в гостиничной прачечной. Помнишь, в первый день, когда вы здесь появились, я говорила тебе, что выросла в Ричмонде? Так вот, оттуда был родом мой отец. Он был первым цветным стоматологом в Ричмонде. Он познакомился с моей матерью, когда она пришла к нему на прием с больным зубом.

Я с минуту сидела, размышляя о том, как иногда причудливо поворачивается жизнь. Если бы не больной зуб, Августы бы не было на свете. Как и Мэй, и Джун, и меда «Черная Мадонна». И мы бы с ней сейчас не сидели и не разговаривали.

– Я любила Ричмонд, но мое сердце всегда оставалось здесь, – продолжала Августа. – В детстве я только и мечтала приехать сюда на лето, а когда Большая мама умерла, она оставила все это – и дом, и земли – нам с Джун и Мэй. Я держу пчел вот уже почти восемнадцать лет.

Солнце бликовало на окне медового дома, то и дело вспыхивая между проплывавшими облаками. Мы некоторое время сидели в этой желтоватой тишине и работали, не разговаривая. Я опасалась утомить ее расспросами. Но под конец не выдержала и спросила:

– А чем вы занимались в Виргинии, прежде чем переехали сюда?

Она окинула меня ироничным взглядом, словно говоря: Боже мой, какая ж ты любопытная! – но ответила сразу, ни на миг не замедлив движений рук, клеивших этикетки.

– Я училась в педагогическом колледже для негров в Мэриленде. Джун тоже там училась. Но работу найти было трудно, поскольку учебных заведений, где могут преподавать негры, не так много. В результате я девять лет была домработницей. Потом нашла место учителя истории. Проработала шесть лет, а потом мы переехали сюда.

– А как же Джун?

Она рассмеялась:

– Джун… вот кто ни за что не стал бы вести хозяйство у белых! Она пошла работать в похоронную контору для цветных, одевала и причесывала умерших.

Эта работа показалась мне идеально подходящей для Джун. Уж с мертвецами ей точно было легко ладить.

– Мэй говорила, Джун однажды чуть не вышла замуж.

– Верно. Лет десять назад.

– А вот интересно… – Я запнулась, думая, как бы получше сформулировать этот вопрос.

– Тебе интересно, был ли у меня в жизни момент, когда я едва не вышла замуж?

– Ага, – согласилась я. – Наверное, да.

– Я решила замуж вообще не выходить. В моей жизни хватало ограничений и без мужа, которого надо обслуживать с утра до ночи. Не то чтобы я против брака вообще, Лили. Я просто против того, как все сейчас устроено.

Я подумала: Ну, это касается не только брака. Я тоже обслуживала Ти-Рэя с утра до ночи, а ведь мы были всего лишь отцом и дочерью. Налей мне еще чаю, Лили. Вычисти мои ботинки, Лили. Сходи за ключами от грузовика, Лили. Я искренне надеялась, что она не имела в виду, что подобное продолжается и в браке.

– Неужели ты никогда не влюблялась? – спросила я.

– Ну, влюбиться и выйти замуж – это две разные вещи. Когда-то я была влюблена – конечно, была. Нельзя прожить всю жизнь и ни разу не влюбиться.

– Но ты недостаточно любила его, чтобы выйти замуж?

Августа улыбнулась мне.

– Достаточно я его любила, – сказала она. – Просто свою свободу я любила больше.

Мы клеили этикетки, пока не закончились банки. А потом, повинуясь импульсу, я смочила еще одну и наклеила ее на свою футболку, в ложбинку между грудями.

Августа посмотрела на часы и объявила, что мы настолько хорошо распорядились своим временем, что у нас остался еще целый час до обеда.

– Пошли, – позвала она. – Проведем пчелиный патруль.

Хотя я ездила в пчелиный патруль с Заком, с Августой мы не ходили к ульям с того самого первого раза. Я натянула длинные хлопковые штаны Джун и белую рубаху Августы; рукава ее пришлось подвернуть раз десять. Затем водрузила на голову пробковый шлем и опустила на лицо сетку.

Мы пошли к лесу за розовым домом, и рассказы Августы продолжали реять над нашими плечами. Я почти чувствовала, как они касались меня то в одном месте, то в другом, точно настоящая шаль.

– Есть одна вещь, которой я не понимаю, – сказала я.

– Какая именно?

– Если твой любимый цвет – голубой, как получилось, что ты сделала свой дом таким вырвиглазно-розовым?

Она рассмеялась:

– Это все из-за Мэй. Я взяла ее с собой, когда поехала в магазин выбирать краску. Я присмотрела красивый оттенок загара, но Мэй ухватилась за образец под названием «карибский розовый». Сказала, что он вызывает у нее такое чувство, будто она танцует испанское фламенко. Я подумала: «Ну, более кричащего оттенка я в жизни не видела, и о нас будет сплетничать половина городка, но если этот цвет способен поднимать Мэй настроение, наверное, нам нужен именно он».

– Все это время я думала, что тебе просто нравится розовый, – призналась я.

Августа снова рассмеялась:

– Знаешь, есть на свете вещи не особенно существенные, Лили. Например, цвет дома. Большое ли он имеет значение, если говорить о жизни в целом? А вот поднять человеку настроение – это да, это важно. Вся проблема людей в том, что…

– Они не понимают, что важно, а что нет, – договорила я за нее, гордясь тем, что мне удалось понять ее мысль.

– Я собиралась сказать немного иначе: проблема в том, что они понимают, что́ важно, но не делают выбор в пользу важного. Понимаешь, насколько это трудно, Лили? Я люблю Мэй, но мне все равно было очень трудно выбрать «карибский розовый». Труднее всего на свете выбирать то, что имеет значение.

Я нигде не видела ни одной пчелы. Ульи выглядели как покинутая деревня, воздух казался тяжелым от жары. Было такое впечатление, что все пчелы забрались внутрь и устроили себе большую сиесту. Может быть, наконец обессилели от неподъемных трудов.

– А где они все? – спросила я.

Августа приложила палец к губам, попросив меня помолчать. Сняла шлем и легла щекой на крышку улья.

– Иди сюда, послушай, – прошептала она мне.

Я тоже сняла шлем, сунула его под мышку и прижалась к крышке ухом рядом с Августой, практически нос к носу.