Сёрен Кьеркегор – Дела любви. Том II (страница 5)

Давайте изменим наш вывод о том, что «истина и ложь безоговорочно простираются одинаково далеко, поэтому возможно, что даже то, что кажется самым низменным поведением, может быть чистой любовью» – о да, это возможно, и всегда будет возможно: ergo любящий выбирает верить всему, то есть он проявляет свою любовь. Человек, чьё мышление запуталось, несомненно, думает, что существование – довольно мутная стихия: о, даже море не так прозрачно! Поэтому, если кто-то может доказать, что не надо верить вообще ничему из-за возможности обмана, то я могу доказать, что надо верить всему – из-за возможности обмана. Если кто-нибудь думает, что не следует верить даже лучшему человеку, ибо не исключено, что он может оказаться обманщиком, то верно и обратное, что можно верить даже худшему человеку, что он добр, потому что не исключено, что его низость была лишь притворством.

Любовь – полная противоположность недоверию и всё же она основана на том же знании; в знании они, можно сказать, неотличимы друг от друга (ибо знание в бесконечном смысле безразлично); только в заключении и в решении, в вере (верить всему и ничему не верить) они прямо противоположны друг другу. Ибо когда любовь, например, верит всему, это отнюдь не в том же смысле, что и легкомыслие, неопытность и доверчивость верят всему по невежеству и наивности. Нет, любовь. Как никто другой, знает всё, что знает недоверие, но не является недоверчивой; знает всё, что знает опыт, но при этом знает, что то, что называется опытом, на самом деле является смесью недоверия и любви.

«Сколько тайного может обитать в человеке, или сколько может быть сокрыто, насколько изобретательно это сокрытое внутреннее в сокрытии себя, в обмане или избегании других; то внутреннее, которое предпочло бы, чтобы никто даже не догадывался о его существовании, которое стыдливо боится, чтобы его увидели и до смерти боится полностью проявиться! Не правда ли, что один человек никогда полностью не понимает другого? Но если он полностью не понимает его, то всегда возможно, что у самого бесспорного может быть совсем другое объяснение, притом такое, которое будет истинным, так как предположение может хорошо объяснить множество случаев и тем самым подтвердить свою истинность, и всё же оказаться ложным, как только произойдет случай, который оно не сможет объяснить, а этот случай или это мало-мальски близкое определение могут прийти даже в последний момент.

«Поэтому все спокойные и духовно беспристрастные наблюдатели, желающие постигать внутреннее человека путём исследования и блестящего изучения, именно они так бесконечно осторожны в своих суждениях, или скорее вообще отказываются от них, потому что, обогащённые своими наблюдениями, они достигли понимания этого таинственного мира сокрытого духа, и потому что как наблюдатели научились управлять своими страстями. Только поверхностные, импульсивные, страстные люди, которые не научились познавать самих себя и поэтому, естественно, не научились познавать других, склонны к таким поспешным суждениям. Знающие, умные люди никогда так не поступают. Молодой неопытный человек, который раньше никогда не сидел на лошади, как правило, садится на первую попавшуюся лошадь; но сильный и опытный наездник – обратите внимание, как внимательно он изучает незнакомую лошадь, прежде чем сесть на неё, как неуверенно и осторожно подходит к ней, как едва ли он осмеливается оседлать её, пока не пустит её по кругу, чтобы узнать её нрав; а с другой стороны, он продолжает испытывать её ещё долго, долго после того, как неопытный всадник бросил это занятие. Ибо неопытный всадник, не разбирающийся в лошадях, считает, что «одна лошадь похожа на другую, ergo, я знаю их всех», только опытный всадник хорошо понимает, насколько велики могут быть различия, как можно ошибиться в лошади самыми разными и самыми противоречивыми способами и насколько ненадежны все характеристики, потому что каждая лошадь имеет свои особенности. А различия между человеком и человеком! Какая бесконечность! Если бы это было не так, то человечество было бы обесценено, ибо превосходство человека над животными – не только в том, о чём чаще всего говорят – в общечеловеческом, но и в том, о чём чаще всего забывают – что каждый индивид внутри вида имеет существенные различия и особенности. И это превосходство на самом деле является собственно человеческим превосходством; первое превосходство – это родовое превосходство над животными. Впрочем, если бы не было так, что один честный, искренний, благородный и благочестивый человек может при тех же обстоятельствах делать прямо противоположное тому, что делает другой такой же честный, искренний, благородный и благочестивый человек, тогда отношений с Богом не существовало бы по существу, не существовало бы в самом глубоком смысле. Если бы можно было с абсолютной истиной судить каждого человека по общему заданному стандарту, то отношения с Богом были бы по существу упразднены; тогда всё было бы обращено вовне, всё оказалось бы полностью языческим в государственной и общественной жизни; тогда жизнь стала бы слишком лёгкой, но и очень пустой; тогда не были бы возможны или необходимы ни личные усилия, ни самоуглубление, что в тяжелейшей схватке бесконечного непонимания и есть именно то, что развивает в человеке отношения с Богом».

Можете ли вы сказать, кто это говорит? Нет, это невозможно; это нельзя определить; с равным успехом с точки зрения знаний это мог бы сказать и самый недоверчивый и самый любящий человек. Это не скажет ни один человек; это произнесено сверхчеловечески; это звук, который впервые становится членораздельным благодаря вдохновению различных личностей, которые произносят его, добавляя к нему голос. Это знание, а знание как таковое безлично и должно передаваться безлично. Знание переводит всё в возможность и в этой степени находится вне реальности существования в возможности; только с ergo, с веры индивид начинает свою жизнь. Но большинство людей просто не замечает, что, так или иначе, каждое мгновение они живут в силу ergo, веры – настолько беспечно они живут. В знании нет решения; решение, личностное определение и решительность – есть только в ergo, в вере.

Знание – это бесконечное искусство двусмысленности, или бесконечная двусмысленность, в своей высшей точке оно состоит в том, чтобы привести в равновесие противоположные возможности. Уметь это делать – значит обладать знанием; и только тот, кто знает, как описать уравновешивание этих противоположных возможностей, только тот передаёт знание. Заявлять о том, что в знании есть решение, и в решении есть знание – нелепость, которая действительно в наше время стала – да, нелепость была и остаётся, – но в наши времена она стала поистине глубокой, истинной глубиной глубокой мысли. Знание – не есть недоверие, ибо знание бесконечно объективно; это бесконечная равная действительность в равновесии. Знание – не есть любовь, ибо знание бесконечно объективно, бесконечная равная действительность в равновесии; знание – не есть порок, поскольку оно есть бесконечная равная действительность. Недоверчивый и любящий имеют общее знание, ни недоверчивый от этого знания не становится недоверчивым, ни любящий от этого знания не становится любящим. Но когда это знание в человеке уравновешивает противоположные возможности, и он собирается или желает вынести решение, тогда становится очевидным, во что он верит, кто он – недоверчивый или любящий. Только крайне сбитые с толку и заурядные люди думают судить о другом человеке на основании знания. Это происходит потому, что они даже не знают, что такое знание; потому что они никогда не тратили времени и усилий на то, чтобы понять бесконечный, объективный смысл возможностей, или искусством бесконечной двусмысленности принять возможности и привести их в равновесие, или ясно понять их. Находясь в каком-то туманном состоянии, они самонадеянно и страстно отдают предпочтение определённым видам возможностей; они считают, что немного их достаточно, и они судят, называя это суждением в силу знания; и думают, самоуспокаиваясь тем самым, веря – в силу знания (простое противоречие), что они застрахованы от ошибок – что было бы ограничением веры (новое противоречие).

Нередко можно услышать, как люди очень боятся совершить ошибку в суждении. Но если внимательнее прислушаться к тому, что говорится, то, увы, этот серьёзный страх оказывается печальным недоразумением. Посмотрите на этого благородного, простого, мудрого человека древности; он стал тем, кем стал – да, он не стал великим – ни великим человеком с деньгами, ни высокопоставленным государственным деятелем в этом лучшем из миров. Обнищавший, презираемый, осмеянный, обвинённый, осуждённый, он оставался благородным, простым, мудрым человеком, которого до сих пор так редко можно увидеть, едва ли не единственным, кто действительно различал то, что он понимал, и то, чего не понимал; и он оставался таким именно потому, что «больше всего боялся ошибиться» 19.

Интересно, думают ли на самом деле люди об этой возвышенности мысли, об этом возвышенном равновесии, когда боятся ошибиться в суждении? Возможно. Но не исключено, что страх иногда бывает несколько односторонним. У всех людей есть естественный страх совершить ошибку – слишком хорошо думать о человеке. Другая же ошибка – слишком плохо думать о другом человеке, возможно, менее страшна, по крайней мере, по сравнению с первой. Но если мы больше всего боимся не ошибиться, то мы, наоборот, ошибаемся из-за одностороннего страха перед определённого рода ошибкой. Это оскорбляет наше тщеславие и гордость – слишком хорошо думать о мошеннике, быть настолько глупым, чтобы верить ему – ибо это состязание разума с разумом. Человек досадует на себя или обнаруживает, что (да, мы так говорим, и это, конечно, мало помогает, или, скорее, это обман, если использовать более возвышенные и необычные выражения в назидательной речи), «так глупо» быть дураком. Но не кажется ли нам столь же глупым, мягко говоря, верить злу или подозрительно не верить ничему там, где есть добро! Интересно, не окажется ли когда-нибудь в вечности это чем-то большим, чем «глупость»; ведь пусть мы используем слово, которое обычно употребляется в мире, оно так хорошо применимо и к вечности! Но здесь, в этом мире, не «глупо» думать злое о добром человеке; ибо это высокомерие, благодаря которому человек ловко избавляется от добра; но «глупо» думать доброе о злом человеке, вот почему человек защищает себя – так как очень боится оказаться в заблуждении. Любящий, с другой стороны, поистине боится ошибиться, поэтому он верит всему.