Сёрен Кьеркегор – Дела любви. Том II (страница 7)

Есть низшее представление о любви, то есть, низшая любовь, которая не имеет понятия о любви как таковой. В нём любовь рассматривается как требование (требование воздаяние за любовь), и быть любимым (воздаяние) – как земное благо, как временное – увы, но высшее блаженство. Да, если это так, обман должен сыграть роль хозяина, как и в мире денег. Человек платит деньги, чтобы купить то или иное удобство; если он заплатил деньги, но удобства не получил, что ж, значит, его обманули. Человек превращает любовь в сделку; он отдаёт свою любовь, но взамен любви не получает – значит, его обманули. Обман может состоять и в том, что обманщик завоевал любовь обманутого так, что тот не может удержаться от любви к нему, потому что он любил так, что мог любить только одного-единственного человека, и этот человек – обманщик. Цель этого размышление не в том, чтобы отрицать, что любящий был обманут, или в том, что обманщик был, да, что он был гнусным обманщиком; но в том, чтобы отрицать, что этот любящий был истинно любящим. Ибо тот, кто любит так сильно, что может любить только одного-единственного человека, не истинно любящий, но влюблённый, а влюблённый – это самовлюблённый человек, как было показано ранее. Но то, что можно обмануть самовлюблённого, дискурс никогда не отрицал.

Здесь, как и везде в существовании, есть нечто очень глубокое. Иногда мы слышим эти громкие жалобы на то, что нас обманули в любви. Обвинитель желает доказать, насколько редкий любящий он сам, а потом ещё и то, насколько необычайно хитёр обманщик, и он доказывает это, утверждая, что может и способен любить только одного человека. Он не замечает, что чем яростнее это обвинение, тем больше оно превращается в самообвинение, обличающим его в том, что он был и остаётся самовлюблённым человеком, о котором вполне справедливо можно сказать, что он может любить только одного (ибо истинно любящий любит всех и не требует взаимности), и поэтому он действительно может быть обманут, но истинный любящий не может быть обманут. То есть тот, кто принципиально и решительно признаёт, что он настолько обманулся в любви, что потерял самое лучшее, не говоря уже обо всём, тем самым признаёт, что он любит себя; ибо самое лучшее – это любовь сама по себе, и её всегда можно сохранить, если желаешь быть истинно любящим. Поэтому тот, кто хочет иметь только низшее, обманчивое представление о любви, очень старается, чтобы его не обманули; он узнаёт у предпринимателей или у торговцев, какие меры предосторожности они применяют против мошенников. Но увы, несмотря на все эти меры предосторожности, даже если бы ему удалось с их помощью защититься от всякого обмана, он и все его единомышленники всё же по существу обманываются, живя в том мире, который обманывает, в мире, в котором все по существу обмануты, независимо от того, жалуется ли один на то, что его обманули, хвастается ли другой, что его не обманули. Разница между ними не больше, чем в сумасшедшем доме, если бы один из пациентов воображал себя не таким сумасшедшим, как другой, в то время как все они по сути были сумасшедшими.

Низшее представление и обман любви, к которым люди прибегают в своих делах и служении – это искушение; трудность только в том, чтобы уберечься от него; ибо в спокойный момент достаточно легко убедиться, что не может обманываться истинно любящий, который верит всему. «Но всё же так глупо быть обманутым». Если бы вы сами были истинно любящими, который всему верит, тогда вы действительно увидели бы, что это невозможно, увидели бы, что вы не обмануты. Но есть ли что-то глупое в том, что вы сами знаете, что вы не обмануты? Нет. «Но это так глупо, что должно казаться таковым и другим». Видите, вот в чём обман. Знать в самом себе и в истине, что вы не обмануты, и при этом смущаться, что вы кажетесь обманутым – как это называется? Мы называем это тщеславием или, что здесь то же самое, мы называем это: не быть истинным любящим. Увы, и если бы тщеславие смогло взять власть над истинно любящим, то он непременно был бы обманут, ибо тогда оно увлекло бы его от любви в низменный мир мелочности и раздоров, где обманывают и обманываются, тщеславясь тем, что могут обманывать других, стыдясь того, что их обманывают, и поэтому тщеславясь тем, что могут избежать этого.

Когда мы видим истинного любящего, обманутого хитрым, коварным и лицемерным человеком, мы возмущаемся, но почему? Иногда потому, что во внешнем не видим наказания и возмездия; то есть потому, что требуем удовлетворения в несовершенном и внешнем, где есть внешнее возмездие; опять же потому, что мы погружаемся на низший уровень представлений, и потому, что мы лениво и бездумно забываем, что истинно любящий не может быть обманут. Мы правы, когда взываем к тому, кто сбивает с пути слепого; здесь вполне уместно требовать наказания во внешнем; ибо слепого можно обмануть; слепой не защищён от всякого обмана; но истинно любящий, который верит всему, не может быть обманут. В определённом смысле любящий человек прекрасно знает, что его обманывают, но, не желая верить этому, или веря всему, он сохраняет себя в любви и таким образом не обманывается – следовательно, здесь можно увидеть пример того, насколько глупо, насколько неразумно думать, что знание выше веры; ибо главное, что защищает любящего, который в определённом смысле знает, что его обманывают, от обмана – это верить всему.

Истинно верующего, который верит всему, нельзя обмануть, ибо обмануть его – значит обмануть самого себя. Ибо что есть высшее благо и величайшее блаженство? Воистину, это, безусловно, любить; и ещё – быть поистине любимым. Но тогда невозможно обмануть любящего, который просто веря всему, пребывает в любви. Если бы можно было обмануть кого-либо с деньгами так, чтобы так называемый обманутый остался при своих деньгах, то был ли он обманут? Но в данном случае это именно так. Обманщик своими стараниями становится презренным человеком, а любящий сохраняет себя в любви, и в любви становится обладателем высшего блага и величайшего блаженства; и при этом не обманывается! Обманщик же, напротив, обманывает самого себя. Он не любит и тем самым уже обманул себя в отношении высшего блага и величайшего блаженства.

Следом за этим идёт: быть любимым тем, кто любит поистине – в противном случае быть любимым может стать для человека источником большого несчастья. И снова обманщик обманывает самого себя, поскольку он мешает себе получить истинное преимущество от этой любви, и поскольку, когда его обман обнаружится, он увидит, что растратил любовь другого человека, сделал любящего несчастным, перестав поистине любить – вместо того, чтобы, веря всему, пребывать в любви и быть защищённым от всякого обмана.

Пусть это когда-нибудь случится на наших глазах, чтобы стало действительно ясно, насколько жалким выглядит обманщик по сравнению с истинно любящим – ибо так много говорят об обольщении и обольстителях, об обмане и обманщиках, но так редко говорят или представляют истинно любящего. Итак, я представляю себе человека хитрого, коварного, лицемерного; мне доставляет удовольствие наделять его, посвящённого во все тайны обмана, всеми дарами обольщения. Что же он сделает теперь? Он желает обмануть любящего; он желает (ибо, несмотря на свою испорченность, у него достаточно здравого смысла, чтобы понять, какое великое благо быть любимым) с помощью своей хитрости добиться того, что его полюбят. Но к чему вся эта суета, эта совершенно излишняя трата хитрости и коварства? Он хочет обмануть истинно любящего, но истинно любящий любит всех, поэтому обманщику гораздо легче добиться того, чтобы его любили. Да, если бы мы говорили о земной любви (любви к себе), то в обмане был бы хоть какой-то смысл; ибо если возлюбленный может любить только одного-единственного человека, то можно с помощью обманного искусства хитрости и коварства стать этим единственным человеком. Но по отношению к истинно любящему обман с самого начала совершенно бессмыслен, обманщик с самого начала предстаёт в самом жалком свете. И ещё. Обманщику, естественно, удается быть любимым, естественно – да, обманщик думает и должен, естественно, думать, что это благодаря его хитрости, искусству и ловкости; бедный, обманутый обманщик! Он и не замечает, что имеет дело с истинно любящим, который любит его, потому что истинно любящий любит всех. В какую же бессмысленность попал теперь несчастный обманщик! Не так, если бы обман не удался; нет, это наказание было бы слишком лёгким; нет, обман удался, и обманщик гордится своим обманом! Но в чём же обман, о каком обмане он говорит? Конечно, обман в том, что, пока любящий любит его, он не только наслаждается тем, что его любят, но и холодно, гордо и насмешливо наслаждается самодовольством от того, что не любит в ответ. От него вполне естественно ускользает (ибо как обманщик может понять, что истинная любовь существует!), что он имеет дело с истинно любящим, который любит, не претендуя на взаимность, и справедливо оценивает любовь и её вечное блаженство, не требуя взаимности. Итак, обманщик хитростью заставил любящего полюбить его – но именно этого он так бесконечно желает. Обманщик, вероятно, обманул его, не отвечая взаимностью – но истинно любящий считает требование взаимности осквернением, унижением, и полагает, что любить без ответной награды – высшее блаженство.