Сёрен Кьеркегор – Дела любви. Том II (страница 8)

Кто же становится жертвой обмана? О каком обмане идёт речь? Ибо обманщик говорит наобум и даже не понимает, что говорит, как тот человек, над которым мы все смеёмся, что он лежал в канаве и думал, что едет. Обманывать таким образом – разве это не то же, что называть воровством – класть деньги в карман человека? Истинно любящий становится богаче; ибо чем больше он любит и чем больше раз он отдаёт любовь, отказываясь от всякой мысли о взаимности, тем богаче он становится. Или же истинно любящий обманут, если не откроется, каким недостойным объектом любви является обманщик? Любить – высшее благо, но только тогда требующая воздаяния любовь, то есть любовь ложная, может быть обманута, когда она остаётся в неведении о недостойности объекта.

Разве истинный любящий обманут, если выяснится, каким недостойным объектом любви был и есть обманщик? Любить – это высшее благо и величайшее блаженство. Вы знаете, что нуждающийся в деньгах, желая получить их, обращается к человеку, которому он доверял и у которого думал, что есть деньги: он обманывается, если этот человек неплатежеспособен и у него нет денег. Но тот, кто желает отдать свои деньги и никоим образом не желает или не требует возврата, не обманывается – потому что у получателя нет денег. Но хитрый обманщик, движимый самыми мягкими и вкрадчивыми мотивами хитрости, не замечает, как неуклюже он себя ведёт. Он считает себя выше, он самодовольно улыбается про себя (увы, как если бы вы видели самодовольную улыбку безумца, над которой можно и смеяться, и плакать!); он и не подозревает, что любящий бесконечно выше. Обманщик ослеплён, он даже не замечает своего страшного бессилия: его обман удался – и он делает доброе дело; его обман удался – и он делает истинно любящего еще богаче; его обман удался, он преуспевает – и всё же обманут только он сам. Бедный обманутый! Даже этот путь ко спасению отрезан от него – чтобы его обман не удался! Если бы сумасшедший захотел убедить здравомыслящего человека в правильности своих безумных мыслей и в какой-то степени добился успеха, разве это не было бы самым ужасным из всего, разве это не было бы почти жестокостью существования, ибо если бы его обман не удался, тогда безумный мог бы осознать, что он безумен; но теперь это скрыто от него, и его безумие действительно неизлечимо. Так и с обманщиком; но это не жестокое, но справедливое наказание для него за то, что его обман удался – и в этом его погибель.

В чем же тогда истинный спор между обманщиком и любящим? Обманщик желает обманом выманить любовь у любящего. Это невозможно; истинно любящий, не требуя ни малейшей взаимности, занял неприступную позицию. Обмануть его в любви возможно не более, чем обхитрить человека в деньгах, когда он готов отдать и отдаёт их в дар. Поэтому на самом деле спор идёт о другом: возможно ли, чтобы обманщик (чего он ни в коем случае не собирается и о чём не догадывается), стал причиной падения любящего, так что тот отпал от любви и погрузился в мир иллюзий, в детский спор с обманщиком, из-за того, что любящий отказался от любви, которая любит, не требуя взаимности. Однако истинно любящий оберегает себя от этого тем, что верит всему, а значит, любит обманщика. Если бы обманщик мог понять это, он потерял бы рассудок. Земной любящий (любящий себя) считает себя обманутым, когда обманщик заставил его полюбить себя, а сам больше не любит, но истинно любящий считает себя спасённым, когда, веря всему, ему удаётся полюбить обманщика; земной любящий считает несчастьем продолжать любить обманщика, истинный любящий считает победой, если ему удаётся продолжать любить обманщика. Замечательно! Обманщик должен всё более и более тщеславиться тем, что его обман столь необычайно успешен; в конце концов это, вероятно, закончится тем, что он будет считать любящего бедным, недалёким, глупым негодяем. И всё же именно благодаря этому истинно любящий вечно и бесконечно защищен от обмана! Знаете ли вы, мой слушатель, более сильное выражение превосходства, чем то, когда превосходящий выглядит как более слабый? Ибо более сильный, который выглядит более сильным, устанавливает стандарт превосходства; но тот, кто, будучи более сильным, выглядит более слабым, отрицает стандарт и сравнение, то есть он бесконечно выше. Разве вы никогда в жизни не видели этого отношения бесконечного превосходства, которое, безусловно, явно нельзя увидеть, ибо бесконечное никогда нельзя увидеть непосредственно? Возьмите человека, который бесконечно превосходит других в интеллекте, и вы увидите, что он выглядит как простой, обычный человек; только тот, кто думает, что у него больше интеллекта, чем у других, но не вполне уверен в этом, или настолько ограничен и глуп, чтобы хвастаться сравнительными отношениями превосходства, старается создать видимость превосходства интеллекта.

Так и с любящим, который верит всему. Его так легко можно принять за ограниченного, но в этой простоте – глубина мудрости; его так легко можно принять за слабого, но в этом бессилии – сила вечности; он так легко может казаться бедным, одиноким человеком, которого любой может обмануть; и всё же он единственный, кто вечно и бесконечно защищён от обмана. Но мы не видим этого; говоря по-человечески, заблуждение довольно близко, особенно в наше мудрое время, которое стало слишком мудрым, чтобы верить в мудрость. Заблуждение близко, потому что любящий, который верит всему, не проявляется сразу, он подобен тем растениям, чей рост происходит втайне: он дышит Богом, он черпает питание для своей любви от Бога, он укрепляется Богом. То, что в человеческом понимании он обманут, он в определённом смысле видит и сам; но он знает, что обман и истина простираются одинаково далеко, и что всё же возможно, что обманщик не был обманщиком, и поэтому он всему верит. Для этого любящий обладает мужеством, мужеством верить всему (поистине высочайшее мужество!), мужеством переносить презрение и пренебрежение мира (поистине величайшая победа, больше, чем любая победа, одержанная в мире, ибо она побеждает мир!), мужество переносить, что мир находит его столь неописуемо глупым, тогда как он всё же прекрасно понимает то, из чего он делает своё заключение, но не своё заключение; он понимает даже больше, чем недоверчивый мир может понять вечное блаженство, которое имеет в себе истинно любящий.

Предположим, однако, что однажды в вечности окажется, что любящий действительно был обманут! Как – неужели это нужно повторять ещё раз? Когда любовь – наивысшее благо и величайшее блаженство, когда любящий, просто веря всему, пребывает в блаженстве любви, как же тогда, во времени или в вечности, он может быть обманут? Нет, нет, во времени и в вечности в отношении истинной любви возможен только один обман – самообман, или отказ от любви. Поэтому истинный любящий даже не поймет возражения. Увы, но остальным, напротив, сделать это слишком легко; ибо так трудно вырваться из низшего круга идей и завета мирских страстей с иллюзиями. Именно тогда, когда человек лучше всего понял истинное, старое вдруг вновь настигает его. Бесконечное, вечное, то есть истинное, настолько чуждо естественному человеку, что он подобен собаке, которая на мгновение может научиться ходить на двух лапах, но постоянно, однако, стремится идти на всех четырёх. Можно почти заставить разум человека признать, что, поскольку обман распространяется безоговорочно так же далеко, как и истина, один человек не может судить другого, но судящий только проявляет себя – подобно тому, как человек со всей силы ударяет по динамометру и, не зная, что это динамометр, думает, что наносит удар, а на самом деле только измеряется его сила. И когда человек это понимает, он может найти ещё одну отговорку; может странным образом держаться вечности, рассчитывая на то, что в вечности проявится, действительно ли он был обманщиком. Но что это доказывает? Это доказывает, что не является истинно любящим ни тот, кто не имеет в себе вечное блаженство любви, ни тот, кто не имеет истинное представление о серьёзности вечности. Если человек поддаётся этому порыву, то он немедленно увлекает его на низший уровень ограниченности, где последняя и высшая цель – не блаженство самой любви, но споры софистики. Но истинно любящий всему верит – и всё же никогда не обманывается.

III

ЛЮБОВЬ ВСЕГО НАДЕЕТСЯ – И ВСЁ ЖЕ НИКОГДА НЕ ПОСТЫДИТСЯ

«Любовь всего надеется». 1 Кор. 8:7

Множеством притч и символов речи Священное Писание пытается различными способами придать нашему земному существованию достоинство и торжественность; дать ему обрести воздух и перспективу через приобщение к вечному. И это действительно необходимо. Ибо когда оставленная Богом суета земной жизни замуровывается в гордом самодовольстве, этот спёртый воздух сам по себе вырабатывает яд. И когда в нашем временном существовании время в определённом смысле течёт так медленно, и в то же время так неуловимо быстро, что мы никогда не замечаем его течения; или когда мгновение замирает и останавливается; когда всё, абсолютно всё сговаривается обратить наши мысли и нашу энергию в служение мгновению – тогда перспектива теряется, и это отрешённое, забытое Богом мгновение временного существования, будь оно длиннее или короче, означает отпадение от вечного. Вот почему в разные времена так часто ощущалась потребность в освежающем, вдохновляющем, бодрящем дуновении, мощном порыве ветра, способном очистить воздух и рассеять ядовитые испарения; потребность в спасительном импульсе великих событий, которые спасают, взбудораживая застой; потребность в оживляющей перспективе великого ожидания – чтобы не задохнуться в мирском и не погибнуть в этом удушающем мгновении!