Святослав Моисеенко – Последняя тайна Патриарха (страница 24)
– Что ты делаешь здесь, милая, и как зовут тебя? Не волшебница ли ты, лишающая мужей разума своим пением?
– Имя мне Суламита… Я стерегу здесь виноградник братьев моих… – девушка потупилась, робко и вместе с тем лукаво взглянув на красивого, статного мужчину, такого приветливого и обходительного. Ей тоже хотелось знать имя любезного охотника, но неприлично девушке задавать вопросы мужчине.
Как он был непохож на сельских парней, сразу норовивших прижать ее в укромном месте. Сердце юной девушки во все века живет ожиданием любви… Но – любви, а не грубых приставаний!
Однако не все были так беспечны и влюбчивы. Пока царь самозабвенно искал каждую свободную минутку для уединения с юной возлюбленной или хотя бы для посвящения ей пары вдохновенных строк, кое-кто не дремал – ведь Соломон напрочь забыл, когда последний раз брал в руки ненавистный перстень. А кое-кому эта реликвия не давала покоя… И вот этому «кое-кому» царь доверил управление Израилем, пока любовная горячка отвлекала его от государственных дел.
С некоторых пор странные и страшные видения одолевали первосвященника израильского Авиафара. Словно чей-то тихий гнусавый голос нашептывал ему:
Нынешнее процветание в расчёт не принималось. И почему именно перстнем надо завладеть – тоже было непонятно. Зато крамольные мыслишки сладостно обволакивались туманом «радения о народе»…
А пуще всего не мог Авиафар забыть, как, едва вступив на престол, Соломон отрешил его от сана священнического. За дружбу с Адонией, старшим сыном Давидовым. Молодой царь приказал убить брата… А ведь ему, как старшему, должен был достаться трон! Потом, правда, вновь приблизил, сделал ближайшим сановником, но жгучая обида осталась.
Не узнавал себя первосвященник в отполированных серебряных зеркалах, не мог понять, откуда взялся этот красный блеск в воспаленных глазах… Куда делось его благочестие и степенность? Злоба пополам с честолюбием душила, затмевала разум. И решился наконец Авиафар!
Вроде как для важных государственных дел явился он в царские покои – высокий и тощий как жердь, опираясь на богато изукрашенный самоцветами посох. Когда слуги сказали, что царь, как всегда, на охоте, – расположился там, сказав, что будет дожидаться повелителя столько, сколько понадобится. Знал, что царская охота, возвращаясь, великий шум производит и суету. Отослав слуг, бросился к ларцу драгоценному, а голос все зудел в ушах:
И яркой, нестерпимой молнией:
Было непонятно: кто-то нашёптывает или это свои мысли мечутся в одуревшей от властолюбия голове подобно тушканчикам по тесной клетке?
Есть!! Перстень лежал на самом дне шкатулки, между жемчугами и смарагдами, ярко и тревожно мерцая синим пламенем. Авиафар выхватил его дрожащими от нетерпения руками – словно трепет сладострастия охватил почтенного первосвященника!
Но внезапный легкий шорох за спиной заставил обернуться. В ужасе преступник смотрел на Соломона, тайком вернувшегося с любовного свидания. Царь тщательно скрывал ото всех свою тайну – знал, что несдобровать Суламите, если узнают о его благосклонности к ней. Украдкой покидал на охоте свиту и мчался к возлюбленной, пылая желанием хоть на час увидеть ее! Знал Соломон, мудрейший из мудрых, что между многочисленными женами уже идет полная интриг война. За будущее их сыновей. За будущее их богов-идолов. Это ведь только Единый Бог не знает ни прошлого, ни будущего, пребывая в Вечности, а божки нуждаются в помощи человеческой. Сколько их уже сгинуло бесследно из памяти людской!
Мрачным огнем зажглись глаза Соломона: все ему стало ясно при виде роющегося в ларце Авиафара. Кликнув стражу, приказал схватить изменника. Многие грехи царь милостиво прощал людям, но только не предательство! Помнил он о судьбе Урии…С некоторых пор странные и страшные видения одолевали первосвященника израильского Авиафара. Словно чей-то тихий гнусавый голос нашептывал ему:
Нынешнее процветание в расчёт не принималось. И почему именно перстнем надо завладеть – тоже было непонятно. Зато крамольные мыслишки сладостно обволакивались туманом «радения о народе»…
А пуще всего не мог Авиафар забыть, как, едва вступив на престол, Соломон отрешил его от сана священнического. За дружбу с Адонией, старшим сыном Давидовым. Молодой царь приказал убить брата… А ведь ему, как старшему, должен был достаться трон! Потом, правда, вновь приблизил, сделал ближайшим сановником, но жгучая обида осталась.
Не узнавал себя первосвященник в отполированных серебряных зеркалах, не мог понять, откуда взялся этот красный блеск в воспаленных глазах… Куда делось его благочестие и степенность? Злоба пополам с честолюбием душила, затмевала разум. И решился наконец Авиафар!
Вроде как для важных государственных дел явился он в царские покои – высокий и тощий как жердь, опираясь на богато изукрашенный самоцветами посох. Когда слуги сказали, что царь, как всегда, на охоте, – расположился там, сказав, что будет дожидаться повелителя столько, сколько понадобится. Знал, что царская охота, возвращаясь, великий шум производит и суету. Отослав слуг, бросился к ларцу драгоценному, а голос все зудел в ушах:
И яркой, нестерпимой молнией:
Было непонятно: кто-то нашёптывает или это свои мысли мечутся в одуревшей от властолюбия голове подобно тушканчикам по тесной клетке?
Есть!! Перстень лежал на самом дне шкатулки, между жемчугами и смарагдами, ярко и тревожно мерцая синим пламенем. Авиафар выхватил его дрожащими от нетерпения руками – словно трепет сладострастия охватил почтенного первосвященника!
Но внезапный легкий шорох за спиной заставил обернуться. В ужасе преступник смотрел на Соломона, тайком вернувшегося с любовного свидания. Царь тщательно скрывал ото всех свою тайну – знал, что несдобровать Суламите, если узнают о его благосклонности к ней. Украдкой покидал на охоте свиту и мчался к возлюбленной, пылая желанием хоть на час увидеть ее! Знал Соломон, мудрейший из мудрых, что между многочисленными женами уже идет полная интриг война. За будущее их сыновей. За будущее их богов-идолов. Это ведь только Единый Бог не знает ни прошлого, ни будущего, пребывая в Вечности, а божки нуждаются в помощи человеческой. Сколько их уже сгинуло бесследно из памяти людской!
После скорого суда Авиафар, еще вчера облеченный властью правителя Израиля, был изгнан из пределов страны, и никто не имел права дать ему пристанища. Наваждение покинуло его, покинули и силы… Бывший первосвященник не смог внятно объяснить своего поведения – лежал бессловесной тряпкой у ступеней трона и даже не молил о пощаде.
Лишенный пышных одеяний, в жалком рубище пришел он, шатаясь и стеная, к ущелью, где жители Иерусалима жгли отбросы – «Геенной огненной» прозвали то смрадное отвратительное место. «Приди к Геенне» – билось в мозгу… Там открылась ему щель среди скал, и решил Авиафар спрятаться в недрах земных, чтобы не стать добычей диких зверей – они пока страшили больше голода. Ибо страшным было наказание, назначенное предателю, – лучше бы побили камнями.
Далеко вглубь уводил неведомый лаз. Полз несчастный из последних сил, а вослед ему доносился вой волков… Полз, пока не попал в необъятную пещеру: стены и своды ее терялись во тьме, а у огромного очага сидело в кресле странное существо, закутанное в черный плащ. Лишь из-под капюшона блеснули красными искрами налитые кровью глаза – словно угли, тлеющие в золе…
– Ты не выполнил моего приказа, раб… – прошелестел знакомый гнусавый голос. – Но отныне ты останешься со мной и будешь служить мне! Нарекаю тебя Серым Мастером, дабы помнил ты, как пришел сюда презираемым изгнанником в сером рубище, и кто – единственный! – не отверг тебя. Я верну тебе молодость, открою тайны, дам могущество, о котором ты и мечтать не смел. Но рано или поздно ты должен добыть для меня перстень с Сапфиром!
И склонился обессиленный Авиафар, и прежняя жизнь померкла в памяти его, и забыл он земное имя свое…
А чудесный перстень подарил царь возлюбленной своей, чистой сердцем Суламите. Не открыл он ей тайны, и след сокровища затерялся на многие годы среди людей подобно капле драгоценной влаги в море песка…