Святослав Моисеенко – Последняя тайна Патриарха (страница 25)
Лишенный пышных одеяний, в жалком рубище пришел он, шатаясь и стеная, к ущелью, где жители Иерусалима жгли отбросы – «Геенной огненной» прозвали то смрадное отвратительное место. «Приди к Геенне» – билось в мозгу… Там открылась ему щель среди скал, и решил Авиафар спрятаться в недрах земных, чтобы не стать добычей диких зверей – они пока страшили больше голода. Ибо страшным было наказание, назначенное предателю, – лучше бы побили камнями.
Далеко вглубь уводил неведомый лаз. Полз несчастный из последних сил, а вослед ему доносился вой волков… Полз, пока не попал в необъятную пещеру: стены и своды ее терялись во тьме, а у огромного очага сидело в кресле странное существо, закутанное в черный плащ. Лишь из-под капюшона блеснули красными искрами налитые кровью глаза – словно угли, тлеющие в золе…
– Ты не выполнил моего приказа, раб… – прошелестел знакомый гнусавый голос. – Но отныне ты останешься со мной и будешь служить мне! Нарекаю тебя Серым Мастером, дабы помнил ты, как пришел сюда презираемым изгнанником в сером рубище, и кто – единственный! – не отверг тебя. Я верну тебе молодость, открою тайны, дам могущество, о котором ты и мечтать не смел. Но рано или поздно ты должен добыть для меня перстень с Сапфиром!
И склонился обессиленный Авиафар, и прежняя жизнь померкла в памяти его, и забыл он земное имя свое…
Глава 17 Тучи сгущаются
В автобусе об эту пору никого не было, за исключением вечной неистребимой бабки с тележкой, закутанной в сто одежек. Настроение, и без того грустное после прощания с Хранительницей гор, забилось куда-то под плинтус. Когда замелькали улицы Барнаула, ребята совсем пали духом. Перстень уныло посверкивал, словно понимал, что не до него теперь. Как? Как сказать жене, что муж, прошедший столько нешуточных испытаний, погиб так нелепо? Да что вообще – погиб!
Бабка словоохотливо объяснила, где выходить, попутно рассказав о своих сложных отношениях с зятем (алкаш проклятый!), снохой (досталась же сыну эта «прости господи», управы никакой нет!), и что «хорошо – муж, Царствие Небесное, не дожил до ентого безобразия!»
Попутно же выяснилось, что самой «бабке» – всего 48 лет.
«Как моей маме. Только ей больше 35-ти не дашь… А метаморфозы-то продолжаются!» – подумала Настя уже без всякого удивления. Агрессивная моложавость матери никогда не вызывала у нее восхищения. Дочь слишком хорошо знала, как и для чего эту «сияющую красоту» наводили…
Подошли к дому. Монахи решили кротко остаться внизу, у подъезда – присутствовать им, бедным, духу не хватило…
Позвонили в дверь. Анна – приветливая, улыбчивая, открыла и уже было кинулась обратно в кухню – стряпать что-то вкусное, гостей потчевать. Но что-то в лицах друзей остановило ее.
– А… где Петро? С машиной возится? – тревога в голосе молила: «Нет! Только не это! Ну, скажите, что все хорошо!»
В крошечной прихожей стало невыносимо тесно. Потупившись, Никита рассказал о трагедии. У него уже был опыт – не все его товарищи вернулись с чеченской войны. Повисла томительная, невыносимая тишина… Оглушенная Анна, шатаясь, побрела в гостиную. Села за почти накрытым столом и стала машинально протирать салфеткой мельхиоровые вилки-ложки… Первой не выдержала Настя – бросилась перед бедной вдовой на колени, пытаясь хоть как-то разделить ее горе. Минувшие события либо были чудовищны, либо столь невероятны, что эмоциям – нормальным человеческим эмоциям – не нашлось ни места, ни времени. Теперь – нашлось. Рыдая, она стала что-то шептать поникшей Анне, в чем-то заверять, чем-то клясться, что-то обещать… Наконец, Анна тихо заплакала – осознала… Тихо стала говорить:
– На следующий год собирались серебряную свадьбу отметить… Мы ведь поздно друг друга нашли – я уж совсем к тому времени заневестилась. Уж и родня рукой на меня махнула, мол, Анька – «сухая ветка». И тут – он, офицер, красавец, и меня, дуру неказистую, девку старую, полюбил! Что ж он так оплошал? Вы-то себя не вините, вы – городские, а он же здесь вырос, все ведь знал… Лавина… Вот как чувствовала, что не надо вам было ехать! Как перстень увидала – сердце оборвалось! Ну, думаю, в горах-то вы сохраннее будете… Но и там до вас добрались.
Ошеломленный Никита лишь хлопал глазами: ни Петро, ни Анна ни разу, ни жестом, ни взглядом, ни обмолвкой случайной не дали понять, что заметили Реликвию, довольно-таки неуместную на руке простого парня! Но Данила оказался сообразительнее!
– Анна, так вы давно заметили? И все поняли? Или… знали с самого начала?! И Петро знал?!
– Нет, муж мой бедный ничего не знал, он… Он не был… Знающим, – слово вырвалось, такое вроде обычное, и воробышком заметалось по комнате. Но изумило пуще грифа или орла какого мощнокрылого.
Недавний рассказ Хранительницы гор моментально всплыл в памяти. Так вот к кому Серафим отправлял их – к Анне! Несчастный Петро погиб, так ничего и не поняв…
Анна тяжело поднялась со стула.
– Родненькие, я все вам поведаю, дайте срок. А теперь мне нужно о теле мужа моего позаботиться… Негоже ему там лежать в горах, неоплаканному, по-христиански непогребенному.
Женщина собралась с духом и стала собираться куда-то, словно в одиночку могла извлечь тело из-под завала и похоронить его.
Но тут в квартиру позвонили.
Распахнув дверь, Анна отшатнулась: на пороге стоял Петро. Живой-здоровый, только в синяках, багровых ссадинах и какой-то серый с лица… «От переживаний, должно быть!» – мелькнуло в голове сердобольной Насти, прежде чем она окаменела от испуга. За воскресшим из мертвых топтались бледные до синевы иноки и робко улыбались: хороший человек жив оказался – не чудо ли?!
Данила с Никитой, озарившись, бросились к Петру, стали теребить его, хлопать по плечам, расспрашивать – он морщился, мычал что-то невразумительное, они подхватили его, потащили в дом, осадили, налили, – радости их не было предела! Еще бы – с того света человек вернулся! А что перстень сиял как подорванный – но он в последнее время только и делал, что в истерику впадал, надоело уже! Никита решил, что на этот раз таинственный камень
Настя двинулась было им вослед, но что-то заставило ее оглянуться. В прихожей, застыв – одни глаза остались! – стояла, припав к стене, Анна и молча, страшно смотрела вослед воскресшему любимому мужу. В глазах ее читался уже
– Что? Что с вами?! Он ведь жив остался! – и тут девушка осеклась. Анна прошептала еле слышно:
– Он… он ведь меня даже не заметил. Молчи, виду не подавай. Господи, беда-то какая!
А в гостиной ребята расспрашивали Петра о подробностях чудесного спасения, сами махнули по рюмашке, братьям налили, – их мальчишеские души никак не могли успокоиться от радости и облегчения! Воскресший хозяин дома расположился во главе стола и, морщась от ссадин и синяков, принялся рассказывать: и как он проскочил лавину, и как она его все же краем задела, камень в голову попал, присыпало маленько, он и выключился, а к утру очнулся, дополз до машины, и вот – здесь, и все хорошо, и как только… и снова поедут… и он им еще много чего покажет…
Женщины тихо вошли в комнату, и Настя вдруг заметила, как заметался взгляд рассказчика, как он неуверенно протянул жене руки, и как она, помертвев лицом, приняла его в свои объятия. «Может, Петро память потерял? – пытливый ум Насти искал объяснений происходящему. И не находил. Муж вроде как узнал Анну. Но… в этой встрече не было никакого тепла, ни капельки радости в его глазах – только испуг и… настороженность! Чуткие, много чего повидавшие на веку братья-монахи тоже напряженно молчали и внимательно следили за воскресшим.
А Никита оживленно стал в ответ рассказывать, что с ними после схода проклятой лавины происходило. Но то ли перстень жег руку, то ли шальная радость поутихла, и мозги, наконец, включились, но его оживление постепенно сменилось глухой тревогой, и на словах «а потом мы решили подняться наверх и осмотреться» парень примолк… Заметил быстрый вороватый взгляд, брошенный Петром на его руку. А ведь раньше перстня он не замечал… Да и Анна говорила давеча… Тут-то Никита и обратил внимание на лицо Знающей. А потом и на Данилу, который давно сидел потупившись, хмуро потирая заросший легкой щетиной подбородок. Что-то было не так в этом чудесном воскрешении, что-то не срасталось!
А Петро плюхнулся обратно на стул и стал трясущейся рукой торопливо разливать водку по-новой. На жену больше и не посмотрел. Как алкаш какой-то, пьянь коричневая… Алкашом мужик точно не был.
Вдруг Никита вспомнил, что говорила Хранительница о силе перстня! Он медленно встал во весь огромный рост, протянул вперед свой пудовый кулак и направил на «восставшего из мертвых» тонкий синий луч, который тотчас вырвался из словно обезумевшего камня.
Такой реакции никто не ожидал! Мнимого Петра отбросило к окну, он упал, цепляясь за штору, которая с треском рухнула с карниза. Все окаменели. Теперь уже было понятно, что это именно мертвец, зомби, чьей-то злой волей восставший из-под лавины. Горящие глаза налились кровью, и он пополз на Никиту, нехорошо ухмыляясь. И тут на помощь парню пришла Анна, загородив его собой. Она шептала какие-то непонятные слова и делала руками странные знаки. Они подействовали: существо опять скорчилось и отпрянуло к окну, которое вдруг само распахнулось – и в комнату ворвался резкий холодный зимний воздух. Мнимый хозяин вскочил, глухо зарычал и бросился в отрытое окно. Когда шок прошел, Никита выглянул вниз: распластанное тело лежало в сугробе. Невдалеке в снегу играли дети, все дышало покоем и неторопливой жизнью провинции, очередной тихий день которой уже клонился к вечеру. Никто ничего не заметил.