Святослав Атаманов – Завод на Урале (страница 9)

– Чёрт знает что! А говорили, что ягод здесь пруд-пруди! А их совсем немного! Наврали бабы, выходит!

– Так может не про это место они говорили. – пытался успокоить брата Иван.

– Может и не про это. – согласился Григорий. – А может кто-то уже побывал здесь, да почти все ягоды и собрал. Эх, да какая разница! Главное, что нам хоть немного – да осталось. Ну давай собирать, что ли…

И Григорий, в самом деле принялся собирать ягоды. Иван некоторое время наблюдал за братом, а потом – сам сел на корточки, и тоже начал их собирать.

А Григорий, между тем, то и дело бросал взгляды то на брата, то на болото, пытаясь приметить – где начинается трясина. Наконец, трясину он нашёл, сунул туда палку, чтобы понять, глубоко ли там. Палку начало засасывать, и Григорий с трудом её выдернул.

Теперь надо было заманить к трясине брата. Поэтому Григорий стал собирать ягоды возле трясины, надеясь, что Иван рано или поздно подойдёт близко к нему. Но Иван не подходил. Про трясину он знал не хуже Григория. Наоборот, почуяв недоброе, Иван крикнул брату:

– Гришаня, ты куда ушёл? Ты поаккуратнее будь, да под ноги смотри! А то, не ровен час, в трясину попадёшь!

«Ага, щас, как же! – зло подумал Григорий. – Если уж кто из нас попадёт туда – так это не я, а ты!».

Григорий продолжал собирать ягоды возле трясины. Он всё ждал, когда же к нему подойдёт брат. Но Иван всё не подходил и не подходил. Напротив, Иван уходил от трясины всё дальше и дальше.

Наконец, Григорию это надоело. Он решил любым способом заманить брата к трясине. А потому, не придумав ни чего лучше, он крикнул:

– Вань! Вань! Ванька!

– Чаво? – отозвался Иван.

– Подь сюды!

Иван подошёл к Григорию и встал на краю трясины.

– Ну чаво тебе?

– Смотри, Вань, чаво это там на болоте светится? – спросил Григорий, изображая удивление.

– Где светится? – спросил Иван.

– Да вон там, между деревьями. – и Григорий показал пальцем на деревья, стоящие на болоте. – Там что-то светилось, я видел!

Естественно, Григорий врал. Ничего он не видел, и ничего там на болоте не светилось. Это была лишь уловка, чтобы отвлечь внимание брата.

И вторая его примитивная уловка за этот день – снова удалась как нельзя лучше. Иван подошёл к краю трясины, подобно Илье Муромцу приставил руку ко лбу козырьком, и стал всматриваться в болотные деревья.

– Не вижу я ничего. – сказал наконец брату Иван. – Может показалось тебе? Или светлячок какой это был? Так светлячки же вроде ночью светят…

Это были последние слова Ивана в жизни. Пока Иван стоял спиной к брату и всматривался туда, куда показал Григорий, тот схватил с земли топор, перевернул его обухом вперёд, размахнулся и огрел брата обухом по затылку. Григорию надо было оглушить брата, но главное – чтобы при этом на земле не осталось ни капли крови.

Иван свалился на землю и потерял сознание, а Григорий, не дожидаясь, пока брат придёт в себя – столкнул Ивана в болото. Иван находился без сознания, поэтому он не кричал, не просил помощи, а просто молча тонул. Трясина быстро сделала своё дело, засосав в себя человека и напоследок чавкнув, словно великан-людоед, который пообедал человечиной, а после своей трапезы – сыто облизнулся.

Григорий стоял у края трясины и смотрел – как тело брата погружалось в болото. Когда дело было сделано – Григорий пошёл в деревню не сразу. Сначала он взял палку, ещё раз для верности сунул её в трясину, чтобы она была мокрой, и положил на траву. Людям, которые сюда придут должно быть видно, что он хотел спасти брата и тянул ему палку. Затем, Григорий отошёл от трясины примерно на сотню саженей, и бегом кинулся к трясине, ломая ветки и кусты. Это он сделал тоже не просто так. Люди должны видеть его следы, должны видеть сломанные ветки. Тогда все поймут, что он, Григорий – пытался спасти брата, и ломая всё на своём пути, бежал ему на помощь, да только не успел.

После этого, он наконец пошёл в деревню. Григорий шёл медленно, не торопясь, и только когда выходил из лесу – бросился бежать со всех ног. Сделал он это тоже не случайно – он хотел, чтобы деревенские видели, как он запыхался, чтобы подумали, будто он бежал всю дорогу.

Григорий подбежал к их с братом дому. Марья как раз была во дворе, она наливала воду в корыто, собиралась стирать. Григорий, подбежав, упёрся руками в забор, и сделал вид, что задыхается от быстрого бега. Затем, для пущей убедительности он упал на колени и положил руку на грудную клетку, будто у него должно сейчас сердце выскочить из груди.

Марья увидела своего деверя и сразу почувствовала неладное. Она подошла к забору и спросила:

– Ты что, Гриша? А Ваня где?

Григорий сделал вид, что всё ещё не может отдышаться, но кое-как заговорил:

– Я…уф…это…уф… Беда, Марья! Беда!

– Беда? – заволновалась Марья. – Что такое? Где Ваня?

– Ванька…уф…в болоте…уф…утоп…

Марья побледнела. У неё опустились руки, она покачнулась и чуть не упала. Григорий же понял, что он что-то долго не может отдышаться, и боясь, как бы Марья не заподозрила неладное, задышал ровнее.

Он сел на траву, и сказал:

– Прости, Марья! Не уберёг я Ваньку! В трясину он попал, я его не смог вытащить! Не успел!

И Григорий, сел на траву, обхватил голову руками, а потом, сделал вид, что вытирает с глаз слёзы.

Однако, весь этот лицемерный «театр одного актёра» – был совершенно ни к чему, так как Марья – и вовсе не смотрела на Григория. Услышав о смерти мужа, она стояла и смотрела в никуда. Марья смертельно побледнела.

Григорий, встав с земли, сказал:

– Иди приляг, Марья! Сейчас я баб к тебе деревенских позову. Пойду народ скликать.

Марья пошла в избу, а Григорий – пошёл к соседям. Справа от избы Ивана – жил бобылём мужик по имени Федосей, или, как его называли деревенские – «Хведосей», либо «Хведос». Обычно, букву «Ф», деревенские заменяли на «Х» или «Хв», например, имя «Фёдор», они произносили как «Хвёдор», или даже как «Хвендер».

К нему Григорий не пошёл. Про Федосея все говорили, что он – «себе на уме». И действительно – Федосей был мужик скрытный, хитроватый, расчётливый и абсолютно не внушаемый. Он имел обо всём своё мнение и случалось – в одиночку шёл даже против мирского схода, если был с ним не согласен. Деревенские мужики Федосея недолюбливали, но всё-таки уважали за его твёрдые убеждения и умение отстаивать свою точку зрения.

«Нет, к нему идти – себе дороже. – думал Григорий. – Ещё начнёт выспрашивать, как да чего. Правильно про него говорят, что он себе на уме, такой – на слово не поверит». Григорий так и представил, как он заходит в избу к Федосею, рассказывает о гибели брата, а Федосей, недоверчиво прищурив глаз, начинает подробно выспрашивать Григория, как это произошло.

«Ну нет же, чёрт хитрый! Не дам я тебе ничего у меня выспросить! Не бывать этому!» – решил Григорий, и повернул налево.

Слева от Григория жили вдвоём старик со старухой – дед Авдей да бабка Февронья. Эти, напротив – были людьми крайне наивными и простодушными. К ним-то и пошёл Григорий, чтобы те, разнесли в мгновение ока весть по селу. Григорий вломился в соседскую избу, пытаясь сделать вид, что он крайне чем-то расстроен и напуган.

Старики как раз сидели за столом и обедали. Увидев стоящего на пороге Григория, вошедшего без стука, они удивились, а посмотрев на его лицо – испугались. Григорий продолжал стоять в дверях, снова делая вид, что пытается отдышаться.

Наконец, дед Авдей нарушил тишину и спросил:

– Ты чаво, Григорий? Чаво случилось?

– Ой беда! Беда, соседушки! – заорал Григорий. – Беда пришла откель не ждали! Иван в болоте, в трясине утоп!

Февронья, услышав это, сразу же заплакала, заголосила:

– Ваня! Соколик ты наш ясный! Да как же так оно вышло! Да как же Марьюшка теперь будет одна?

– А ну тихо, старая! – прикрикнул Авдей на жену. Февронья тихо заплакала.

Прикрикнул Авдей, впрочем, больше для порядка. Ему и самому до боли было жалко молодого, весёлого, работящего Ивана. Авдей степенно подошёл к иконам в красном углу, перекрестился и сказал:

– Упокой Господь его душу!

– Ой Господи, Господи! – вторила мужу Февронья, обливаясь слезами.

Григорий хотел было тоже подойти к иконам и перекреститься, но почему-то испугался. «Бог всё видит» – вспомнилось Григорию то, что говорили ему с детства. И ему стало ещё страшней.

Но, однако, останавливаться было нельзя. Григорий вовсе не собирался ни в чём сознаваться, а потому сказал:

– Авдей Антипыч, просьба у меня к тебе – пойди покличь народ. Пусть на наш двор приходят.

– А ты сам куда? – спросил Авдей.

– А я к Марье пойду. Она бледная вся, ни слезинки не проронила. Боюсь, как бы руки на себя не наложила.

– Погодь. – сказал Авдей, а потом обратился к жене. – Иди, мать, с Григорием, если надо чем помочь – помоги. Да трав своих возьми, если что – отвар Марье сделаешь.

Авдей ещё раз перекрестился – и пошёл из избы, а Февронья стала складывать в корзину травы, которые она собирала по полям и лесам, а затем сушила в избе. Потом она пошла вместе с Григорием к нему домой.

В избе, на топчане лежала Марья, бледная, как смерть. Она по-прежнему не проронила ни слезинки. Февронья вытерла слёзы, села на лавку возле топчана, стала гладить Марью по голове, потом ласково заговорила:

– Вот как оно бывает, милая. Кому сколь Господь отмерил – тот столько и проживёт на Земле нашей грешной…