Святослав Атаманов – Завод на Урале (страница 2)

Александр поднял глаза от книги и посмотрел на отца:

– Уезжаете? Куда же? В Москву?

– Нет, не Москву. – ответил Всеволожский. – Гораздо, гораздо дальше. Поеду на Урал, посмотрю, как там обстоят дела на моих заводах.

– На Урал? – переспросил Александр удивлённо, словно он раньше никогда не слышал этого слова. – Ах да, на Урал, на заводы… Понятно…

Всеволожский был несколько задет равнодушием сына, а потому сказал:

– Между прочим, Александровский завод – назван в честь тебя!

– Да, я знаю, отец… Спасибо… – ответил Александр безучастно.

– Ну прощай, что ли! – сказал Всеволожский.

Александр снова отложил книгу, подошёл к отцу и поцеловал ему руку. Всеволожский – снова перекрестил сына, обнял его и вышел, не сказав больше ни слова.

Александр же – уже через минуту забыл и про отца, и про заводы, и про Урал. Он снова взял «Астрею», пытался читать, но не смог. Все мысли его сейчас были только о Соне Трубецкой.

– Я женюсь на ней! – сказал Александр мечтательно. – Непременно женюсь!

II

Десятилетний Ваня, лежал на нарах в бараке и спал. Во сне он, как и каждую ночь, видел свою маму и родную деревню. Однако, сон его, неожиданно оборвался. К нарам подошёл Прохор и ударил Ваню в бок сапогом.

– Вставай, щенок, чо разлёгся?! На работу пора! – сказал Прохор, злобно сверкая глазами.

Ваня откинул грязное тряпьё, которым укрывался по ночам, и сел на нарах.

– Ну, чо сидишь? – крикнул Прохор. – Вставай, быстро жри и на завод! Или тебе ещё врезать? – и Прохор замахнулся на Ваню кулаком.

– Оставь его, Проша. – сказал, поднимаясь с соседних нар дед Ермолай. – Оставь. Ты чо, не видишь, не проснулся ещё малец? Дай ему хоть глаза продрать.

– А ты не лезь, старый чёрт, не в своё дело! – крикнул Прохор. Однако, бить Ваню он больше не стал, сплюнул на земляной пол, надел картуз и вышел из барака.

Ваня кое-как проснулся, вытер заспанные глаза кулаками, тоже надел на голову свой маленький детский картуз, и пошёл умываться.

Во дворе, на стене барака висел на верёвке деревенский рукомойник. Сейчас к нему уже выстроились очередью рабочие. Впрочем, очередь продвигалась довольно быстро, так как задерживаться возле рукомойника не полагалось. Если всё же кто-то задерживался, на него сразу начинали покрикивать:

– Ну чо встал, чо встал?! Рожу умыл – и проходи давай!

Мужики умывались и быстро отходили, вытирая мокрые лица рубахами. Полотенец, естественно, ни у кого не было и в помине.

Чуть в отдалении – стояло рядом два деревянных нужника. К ним тоже выстроилась очередь. Тут, однако, очередь продвигалась в разы медленнее. Однако, те, кто хотел сходить по малой нужде – вообще не занимали очередь, а справляли нужду на стены нужника или барака. Поэтому, кругом стоял сильный запах мочи.

Впрочем – вонь здесь стояла не только от неё. В бараке и возле него, воняло решительно всем – испражнениями, потом, немытыми ногами, нестиранной несколько дней и не снимаемой ни днём ни ночью одеждой. Воздух в бараке всегда был затхлый, тяжёлый. Его стены всегда были в плесени. На нарах, где спали рабочие – во множестве копошились клопы, а по земляному полу бегали крысы. В бараке, где жил Ваня, как, впрочем, и в любом другом заводском бараке – была сильнейшая скученность людей и полная антисанитария.

Выстояв свою очередь в нужник, и выйдя из него – Ваня пошёл завтракать. Еду рабочим, всегда готовили женщины. Семейным рабочим, готовили их жёны, а одинокие рабочие, у которых жён не было – сбрасывались всем бараком, и нанимали двух или трёх женщин, которые готовили на весь барак, стирали, штопали одежду.

Обеденный стол в бараке был один. И хотя он был довольно длинный, но всё равно – поместиться за ним все не могли. Поэтому – ели всегда посменно. Когда первая партия рабочих заканчивала завтрак – на её место садилась вторая. Пока ели вторые – первые, могли немного отдохнуть перед тяжёлым трудовым днём. Обычно, ожидая, пока все поедят – первые сидели на завалинке, и курили отвратительную дешёвую махорку, которую отпускали им в местном магазине. Отпускали махорку, так же как водку и продукты – двумя способами. Если у рабочего были деньги – отпускали за наличные. Если денег не было, отпускали бесплатно – «под зарплату». И когда рабочий наконец брал свою скудную получку – первым делом у него отнимали из неё всё, что он был должен. Часто – долг рабочего был равен всей его получке, или даже превышал её – поэтому, все заработанные деньги, рабочий отдавал на долги, и снова брал в долг, до следующей получки.

Тем не менее, в долг в заводском магазине давали без проблем, поэтому, махорка и водка – у рабочих почти всегда были в наличии. К слову сказать, перед работой некоторые, кто был с похмелья, успевали забежать в кабак, который тоже находился при заводе, и выпить чарку-другую отвратительной заводской сивухи, чтобы опохмелиться перед тяжёлым трудовым днём. В кабаке тоже отпускали в долг.

Итак, пока одни рабочие завтракали – другие ожидали их на крыльце. Завтракали, как правило – в три смены. Третьими завтракали те, кто заспался сильнее всех. Потом все рабочие собирались возле барака – и вместе шли на работу, на Александровский завод. Шли как правило быстро, чтобы поспеть к третьему гудку.

Сегодня, Ваня, благодаря тому что его «разбудил» пинком сапога Прохор, был не в числе последних, и завтракал во вторую смену. Первые – уже сидели на крыльце и курили. Ваня сел с рабочими за стол.

В бараке, где жил Ваня – хозяйство вели три женщины. Главной на кухне, была Аграфена, которую тут все называли Груня. Груня – была тридцатилетняя красивая баба, очень весёлая и с острым языком. Многие рабочие, добивались внимания Груни, но ни у кого из них ничего не вышло.

Груня ни с кем знакомства не водила, а всем, кто пытался подбить к ней клинья, говорила, что у неё есть жених. Ей и верили, и не верили. Одни говорили, что никакого жениха у Груни на самом деле нет, другие говорили, что жених есть, но находится в солдатах и служит свои 25 лет где-то в Крыму, третьи говорили, что жених Груни – каторжник, и сейчас сидит в читинском остроге.

Как бы там ни было, но мало-помалу, от Груни отстали почти все, хотя некоторые, как например Прохор, по-прежнему безрезультатно пытались добиться её внимания.

Что же касалось её прямых обязанностей – то готовила Груня неплохо. Впрочем, вся еда рабочих, полностью соответствовала известной фразе – «щи да каша – пища наша». Как правило, ничего другого рабочие и не ели, кроме каш да супов.

Продукты для завода привозились в основном из ближайших деревень, а иногда – из Соликамска и даже из самой Перми, если там проводилась ярмарка. Бывало, что продукты успевали в пути сгнить, или перемёрзнуть, если дело было зимой. Впрочем, после нескольких массовых пищевых отравлений, приказчики старались не кормить рабочих откровенным гнильём, так как после этого – рабочие лежали в бараках и мучались животами, а на работу никто не ходил.

Поэтому – продукты, из которых готовили еду для рабочих, были как правило, более-менее свежие, но самые примитивные.

Ваня сел за стол. Перед ним стояла деревянная миска и лежала деревянная ложка. В отличии от крестьян, которые ели из общей миски, рабочие ели каждый из своей. Причин этому было две: во-первых, вся еда давалась порционно, и по мискам всегда раскладывалось строго равное количество еды. Во-вторых, рабочие не могли есть так неторопливо и обстоятельно, как это делали крестьяне. Им надо было обязательно поспеть на завод к гудку. Поэтому – ели рабочие быстро и жадно, каждый пытался побыстрее смолотить ту нехитрую еду, что была у него в миске.

Груня стала раздавать рабочим хлеб. Каждому доставалось по немалому ломтю. Хлеб никогда не был чистым, всегда был с чем-то перемешан. Чаще всего – с лебедой или соломой. Сегодня хлеб был с лебедой. Такой хлеб нельзя было есть сам по себе, им обязательно надо было заедать какую-то еду, иначе – желудок хлеб не принимал и в организме включался рвотный рефлекс.

Поэтому – никто из рабочих, получив свой ломоть хлеба, не притрагивался к нему, все ждали раздачи еды. На стол поставили большой котёл с кашей, сегодня это была гречка. Груня взяла деревянный уполовник, стала черпать им кашу и раскладывать по мискам. Рабочие, в свою очередь, сидя за столом – передавали Груне пустые миски тех, кто сидел на другом конце стола, и передавали обратно полные миски.

Когда каша была разложена по мискам – женщины унесли котёл, а рабочие накинулись на еду. Это было ещё одно их отличие от крестьян – перед едой никто никогда не молился, потому что было некогда. Наиболее набожные рабочие, всё же, перекрестились перед тем, как приняться за еду, но большинство сидящих за столом – есть стали сразу.

Есть все старались как можно быстрее, время было дорого. Ваня тоже как мог, старался быстрее всё съесть, однако он, конечно, не мог угнаться за взрослыми мужиками.

Те, кто поел быстрее всех, вставали из-за стола, отдавали миски женщинам, чтобы их быстро ополоснули, перед тем, как из них будет есть третья смена, а сами шли к ведру с водой, чтобы запить завтрак. Возле печки, отапливающей весь барак, стояло ведро с водой, в котором плавал большой деревянный ковш. Рабочие один за другим подходили к ведру, черпали ковшом воду, запивали завтрак и шли на улицу. О том, что горячую пищу вредно запивать холодной водой – никто из них даже и не думал, а скажи кто-нибудь рабочим о таком – они бы долго смеялись. И в самом деле – они жили такой жизнью, что о подобных мелочах им бы было думать более, чем смешно.