Светлана Ярузова – Полдень древних. Арьяна Ваэджо (страница 35)
На полном серьезе написано, чтоб изменить судьбу, усилить качество, отвести роковое событие, избавиться от страха… Видно…
И к их услугам был весь арсенал выразительных средств…
Все, что придумано искусством за все века развития, оказывается, вспомнено!
Можно было встретить рядом, буквально на одной стене, взгляд и улыбку, изображенные одной линией на тщательно оштукатуренной белой поверхности, и почти фотографически точное изображение, со всей иллюзией трехмерного пространства.
Одно такое очень запомнилось. Целая композиция. Герой – красивый, молодой мужчина. Улыбается, бредет по пшеничному полю. Нагой, по плечам раскиданы длинные, светлые волосы. Сар, если его поставить рядом, перевитый жилами, высушенный как вобла, с этим совершенством видом и отрядом не совпадал. Разные ветви эволюции… Прекрасное тело. Высок, совершенен в пропорциях. Напоминает бронзовые антики классического периода. Столь великолепные, что невозможно оторвать взгляд. И кто он? Земледелец? Жрец? В любом случае, фигура какая-то значимая, прямо архетипическая. За спиной, как крылья – облака. Прекрасные… Без них образ непредставим. Наверное, божество плодородия, но без вульгарных подробностей. Просто тот, к кому влечет. Добрый, мудрый, ласковый… Идеальный отец. Царь-бык из какого-нибудь матриархального космоса. И писала это женщина. Точно… Мужчины видят в образах себе подобных совсем другое…
Кто она? Воительница, влюбившаяся в земледельца? Или мечтающая о каком-нибудь архате? Кто знает… Может Сар?
Нашелся он не сразу. Неподвижно стоял в глубине большой ниши. Серые стены почти сливались с одеждой. Но отчетливо, светлым пятном, выделялся профиль. Смотрел на одну из местных картин, неотрывно, почти не скользя глазами.
– Сар! Время есть?
Он отмахнулся.
– Погоди…
Голос его дрожал. С ума сойти, этот суровый воин плакал. По щекам катились слезы, он не вытирал их.
Проследив его взгляд, можно было заметить внутри ниши образ. Пронзительный… Оставляющий ощущение драгоценной хрупкости момента… Парень, лет двадцати пяти, не особенно красивый, но здоровый и крепкий, по виду воин, изображен так, будто сидел на каменном резном балконе, свесив ноги наружу. Поза живая и непосредственная, легкая улыбка бродит у краев рта, а взгляд пристальный, как это бывает во время разговора.
– Кто это?
– Мой брат, погиб недавно, глупо погиб!
Сар сжал кулаки, лицо его вспыхнуло, но почти сразу потухло, стало землистым.
– Да что вспоминать…
Он смотрел в пол, угол рта дрожал.
– О, боги! – вдруг он обхватил голову руками, свалился на пол и зарыдал.
Какое-то это было у них кладбище воспоминаний. Он восклицал что-то на своем языке, мотал головой. Может сказалось напряжение последних дней, может он вообще так реагировал на сильные эмоции, не считая нужным что-либо скрывать и притворяться. Странно было видеть таким этого самоуверенного, храброго мужчину.
Она осторожно присела рядом. Попыталась дотронуться, но в последний момент руку отдернула.
Теперь, по прошествии времени, воспринимался он гораздо теплей. Проявился, что ли, как человек. И там, несмотря на инопланетную оболочку, было все вполне понятное, даже порой милое и трогательное. Этот громобой и скандалист, по сути – очень мудрое существо. Вот, скажите, как заставить прислушаться недоверчивого, напуганного обормота? Бить фактом. Чтобы сам, собрал объяснение из вещей, обстоятельств, взаимодействий. И, пожалуйста. Сперва предъявил себя как организм. Ну, такой у них способ видовой идентификации, наверное. Нате, вот, убедитесь, чешуи под рубахой нет… Дал порыться в котомке – стал виден как человек, привел в эту пещеру и предстал представителем своего народа…
Кто из нас способен на такую последовательность? Чаше в ход идет давление и кудрявые слова…
Но к уважению примешивалось и другое. Наверное, из-за странной мимики и манеры себя вести, человек этот рождал теплый отклик в душе, как дети, отважные и наивные, не стесняющиеся своей слабости, не приученные еще играть в рабов и господ.
Сидит, вон, горюет. Видно, любил своего брата. Надо похожую позу принять. Помогает, говорят. Вроде кто-то то же самое чувствует…
Сар сидел на полу, оперев локти о колени, вытянув руки с обмякшими кистями. Голову склонил. Лица в тени было не видно. По спине змеей вилась длинная коса. Одна из четырех. Толстая. Волосы, блестят как металл. Никогда такой густой, великолепной гривы у мужчины не видела… Целое богатство.
Сказочный какой-то персонаж. Даже не верится, что рядом сидишь.
Но долго он, вот так, горюет… Слишком долго. Как-то тревожно уже… Страшные вещи порой горе с человеком делает. Сидит так скорчившись, все мимо ходят, а его удар хватил… Нет, надо тормошить и спрашивать. Будет дергаться – ну и ладно. Не человек что ли?
Она подсела поближе. Провела рукой по спине. Реакции ноль. Потом легонько дернула за косу.
Сар ожил. Покосился. На лице удивленье. Потом нежная улыбка. И вдруг лоб и щеки побелели, как бумага. Лицо перекосило в зверский оскал. Это когда выбесили уже по самый край. Там не только кровь от щек отливает – глаза белые.
– Слов не понимаешь?
– Да… да…
В таких обстоятельствах даже храбрецы начинают заикаться. Только и получается руку до лица поднять, заслониться.
– Не смей касаться!
Сар вскочил и опрометью кинулся к выходу.
Она осталась сидеть. Автоматом получился жест всех пострадавших по доброте. Это когда лоб сморщивается, а голова слабо качается из стороны в сторону. Будто отрицаешь только что произошедшее.
– Придурок!
Ну что ж, как всегда – не делай добра, не получишь зла…
– Да пошел он!
В зале было слишком много интересного, чтобы вспоминать всех козлов, попавшихся по жизни.
О! Надо отдать ей должное, она облазила тут все! Каждый уголок. Самым диким было осознание себя таким экспериментальным историком.
Это, вот, где-то на северном Урале, есть и поныне такой блиндаж, может сильно уже осевший и почти незаметный, но есть… И урони она здесь, вот, например, телефон или этюдник, их могут раскопать через пять тысяч лет и удивиться. Откуда?
Часто удивляются, когда находят мобильник в китайской гробнице или какой-нибудь болт в архейских слоях…
А оно вот так бывает, как у меня. Предки похитили… И неизвестно чего хотят. То ли любить, то ли убить… У них, наверное, также… У хрононавтов…
Если бы она не была художником и имела привычку курить, перекуры бы случались частые, а последний, наверное, третий или четвертый, убедил бы сюда больше не возвращаться. Образы давили и корежили, иные просто сносили своей энергетикой. Писалось и ваялось все сильно эмоционирующими людьми, в печали, в страхе, в любовном порыве. И образы отливались под стать творцам – не по-людски мощными, огромными… Великими… Даже не слишком пристрастному к искусствам, закрытому человеку было бы не по себе. Что уж говорить о невольнике профессии, желающем объять тут все…
Вопросов было слишком много. Как-то обо всем и сразу. И от них болела голова. Полный тупик в отношении истории искусства, каковую изучала она десять лет. Сперва в училище, потом в институте.
Пять тысяч лет назад – неолит, примитивные изображения животных, орнаментика, прикладное искусство… Ну, от силы, схематичные идолы в храмах Ближнего Востока и Египта. Но здесь… Но такое… Это превосходило всё мыслимое.
К тому же она знала, сколько надо учиться и как долго экспериментировать, чтобы получилось нечто подобное… Жизнь положить…
А тут – существуют при каких-то кромах для приятного времяпрепровождения… Пришел дуболом, вроде этого Сара, и наваял… Черте что!
***
Когда она, не без труда одолев лестницу, выбралась, наконец, наружу, ощущалась близость обморока…
Глам. Мета седьмая
– Скажи, отче, есть мера потерь? Когда судьба решит, наконец, что хватит…
– У каждого свой предел, Радко. Должен ведь теперь понимать.
Он не слушал. Пребывал в том состоянии, когда слова не вонзаются в сознание, а, подобно талому льду скользят по оболочке.
Крепкой она стала. Но что одному – панцирь, другому – тюрьма…
Он не тосковал по Ярошу – холодно и упорно искал ошибку. Где, когда и при каких обстоятельствах порвалась ткань бытия. Отслеживал каждую нить. Мог молчать сутками, не замечая людей, не отвечая на вопросы, игнорируя порядки крома.
***
Тяжело возвращаться к основе… Адская мука прокола запускает время вспять. Иным предстает мир, иначе строятся коды плоти. И вот она пред тобой – Вселенная, какой видели ее отцы. Гремя проходит сквозь тело. И страшно это до смерти, потому что утрачены границы. Полностью… Ты с миром совпадаешь. Он – ты, ты – он… Едва не сотня лет должна минуть, прежде чем опять ощутишь себя оболочкой…
Холод сердца… Он быстро возникает среди этого… Когда уже не можешь радоваться или скорбеть, потому что бессмысленно, потому что сущее устроено рушить себя и возрождаться из пепла. И еще одна слеза, еще одна улыбка мало что изменит в этом порядке вещей. Холодно и отстраненно смотришь на все и относишься как к действу, где ты – зритель. И эта роль становится единственной. Нельзя от нее отрешиться, как бы не желал.
Велико бремя предков… Взирали они на мир со спокойствием ледяных истуканов, не отвлекаясь на мелочи бытия. Силу это дает нелюдскую. Великое знание льется потоком, сминая и корежа все любовно выстроенные, примитивные игрушки детства…