Светлана Воропаева – А что скажет психолог? (страница 9)

Только Вера, ее психолог, знала, что каждый день Мария просыпается и решает, ради чего ей прожить сегодняшний день. Каждый день находит смыслы, чтоб не проваливаться в адские ощущения ночи души, причины которой пока не получалось разгадать, а Вера хотя бы смогла помочь продолжать с этим жить, когда казалось, что уже невозможно.

Их встреча закончилась в одиннадцать ночи, Маша не успела отложить телефон, как на экране высветилось сообщение от Яра: «Добрых снов, малыш».

Как давно ей никто не желал добрых снов на ночь, не считая сына. По спине и рукам побежали мурашки, а на лице засветилась улыбка.

«Доброй ночи, Яр».

Колючие елки преграждали ей выход. Маша повернулась лицом к саду. Какие невероятно реалистичные стали сны. Полный эффект присутствия. Так ведь и запутаться можно, где реальность, а где нет, как в фильме «Начало», и покончить жизнь самоубийством, пытаясь вернуться в реальность.

«Мне ли об этом переживать? – посмеялась над своей депрессией Павлова. – «Жизнь и сновидения – страницы одной и той же книги», кажется так говорил Шопенгауэр. Жаль я пока так и не доросла его нормально читать. Зато книжка красиво стоит на полке и радует позолоченным корешком мой глаз».

Вдруг что-то мелькнуло слева. Маша обернулась, там в кустах, за мгновение выросших до двухметровой живой изгороди, появилась дубовая дверь с медной фурнитурой: петли и ручка-кольцо были натерты до блеска, под ручкой красовалась большая замочная скважина, насквозь проходящая через дверь и украшенная кованным узором, напоминающим солнце, с его пламенными лучами, а сама дверь была декорирована орнаментом из додекаэдров, чем-то схожим с подсвечником в ее кабинете.

– Ух ты, – закружило Павлову в огненных чувствах, как на карусели, и, поджигая ей пятки, повлекло к двери.

Та была закрыта. Маша постучала в дверь. Кто-то постучал ей в ответ. Она еще раз постучала, и повторно получила обратный стук. Жаль, она не знала азбуки Морзе, хотя и тот, кто стучал ей за дверью, тоже мог не знать ее. Что сразу на себя пенять?

Она нагнулась и посмотрела в замочную скважину, там было темно. Павлова уже хотела расстроиться, как отпрянула в страхе увидев в скважине нечеловеческий глаз, который так же рассматривал, что там, за дверью.

Не успела Маша ахнуть, прижав руку к груди, как нащупала у себя же в районе солнечного сплетения медный амбарный ключ на веревочке.

«Как приятно бывает во снах, еще не успеешь подумать, а решение само приходит. Хотя нет, мне придется решать, отпирать эту дверь или нет. Что за зверь там? Насколько он опасен для меня? Впрочем, это ведь сон. И что самого страшного может случиться? Я проснусь в плохом настроении. Это меня уже давно не пугает, поэтому стоит отпирать дверь. Иначе я буду жалеть о не сделанном и никогда не узнаю, кто там».

И Маша, выдохнув и собравшись с мыслями, отворила дверь. За дверью на небольшой скамеечке сидел огромный мамонт с нечёсаной шерстью и длинными бивнями.

«О-о-о, и что бы это могло значить?»

Мамонт склонил голову на бок и приветливо посмотрел на нее.

«Ну, по крайней мере дружелюбный. Уже хорошо».

– Ты говорить умеешь?

Мамонт издал какой-то невнятный звук.

– Не умеешь, – с грустью заключила Маша. – Ладно, пойду дальше, что тут стоять, раз больше ничего не происходит.

Мамон увязался за ней.

Маша вернулась ко входу в сад, вспоминая на фоне какого прекрасного неба сидел мамонт. В помещении, где они встретились, было не другое пространство, а другой мир, она лишь сейчас это осознавала, когда утихли чувства от встречи с большим и неведомым.

Интересно, что можно было заметить такое лишь задним умом.

Маленькая деревянная скамеечка, похожая на кукольную лавочку в масштабах огромного животного, стояла на песке, раскрашенном в пепельно-розовый цвет под лучами почти упавшего за край моря солнца. И небо было сочно розовым с проблесками голубого и желтого, а лиловые слоистые облака оттеняли лавандовое море, набегающее на берег ленивой волной. Все это было лишь фоном в момент встречи с мамонтом, а сейчас благодаря воспоминаниям обретало важность и ценность.

На миг, ей захотелось вернуться, открыть дверь и вкусить все прелести ушедшего мгновения, но она не решилась, оглядывая огромное пространство сада, который тоже предвещал ей что-то интересное.

«В одну реку не войдёшь дважды», – подумала Павлова, выбирая новую тропу.

Красную или чёрную, серую или жёлтую? С одной стороны, эти тропы переплетались между собой как на детских рисунка с лабиринтами: помоги мышке попасть домой, и совершено не важно было с какой начать, раз время на прогулку не было ограничено одним сном, с другой стороны долго блуждать не хотелось.

Маша снова посмотрела на парк, стараясь вобрать с себя схему лабиринта и мысленно дорисовывала в голове как карту невидимые за кустами-оградами продолжения троп. Она поняла, что как по диагонали идёт одна почти прямая цветная тропа, состоящая из полосок всех цветов дорожек, и решила пойти по ней.

Пару раз вильнув то по жёлтой, то по чёрной тропкам, она вышла на эту цветную тропу и, лишь немного петляя, подошла минут через пять к выходу.

Там стояли небольшие резные ворота размером с обычную дверь, как вход в иную реальность – сосновый лес с вековыми деревьями. Павлова беспрепятственности вышла из сада, обернулась. Мамонт топтался у входа, которому ворота были явно не по размеру, и грустно смотрел на Машу. Только у той не было ни малейшего сожаления, что он не может последовать за ней. Не случилось между ними ещё ни одного события, которое могло бы связать их судьбы.

Она махнула ему рукой и последовала за лесной дорожкой, хаотично разделяющей кусты черники, усыпанные ягодами.

Шла она вроде и не долго, однако сада уже не было видно за порослью, и вышла к поваленному дереву. Согнулась пополам, пролезла под ним и вышла на большую поляну.

Справа поляна была богата красной брусникой, посреди поляны росла иссохшая яблоня, пугающая своими ветками, как искореженными костями, а слева стоял ветхий бревенчатый дом. У дома на деревянной лавке, вросшей в вытоптанную землю, сидел старый дед.

Одет он был просто: в холщовую рубаху с запахом, подпоясанный узким тканым поясом в одну желтоватую нить, холщовые штаны-шаровары, почти все голени его были скованы поверх штанов онучами – тканью-обмоткой, а на стопе держалась плетёная подошва, крепившаяся к ногам верёвками-ремнями, напоминавшая недоделанные сверху лапти. Волосы его были длинные и седые с отрезанной чёлкой и медным ободом по лбу и затылку.

Дед удивлённо вскинул белую бровь и начал разговор:

– Рано ты. Все спешишь, спешишь. И важного не замечаешь.

– Здравствуйте, дедушка! – чуть поклонилась его старости Маша. – Не знаю, что и ответить. Вроде просто шла и дошла к вам. Не спешила.

– Раз не знаешь, что ответить, иди ещё прогуляй, – кивнул нейтрально дед. – Пришла бы вовремя, имела бы и просьбы.

– Может у вас ко мне просьба какая-то есть? – смутилась Маша.

– А ведь верно, есть, раз ты все же пришла. – Хоть и подпоясанная, да с непокрытой головой тут ходишь. Да, знаю, можно тебе в твоём положении, только не твой это выбор. Явно, не святая дева.

– Не святая. Святой мне уже никогда не стать, – шутливо покачала головой Павлова. Странно, что он говорит про непокрытую голову, мы же вроде не мусульмане. И продолжила. – А вот остальных намеков я не понимаю.

– А что тут не понять. Столько лет, и ни разу не венчанная. Засиделая ты. И с тоской такой в глазах, что в былые времена звали бы тебя только трупы омывать. Тогда замужним женщинам с непокрытой головой нельзя было ходить вне дома. Беду бы накликали простым волосом.

– Значит повезло мне не родится в то время.

– Как знать, как знать. Все же не повезло до своих лет замуж не выйти, – покачал головой дед. – Тогда бы он тебя так зло не бросил. А бросил, был бы наказан.

– Он? – не поняла Павлова, только тело что-то как вспомнило, лопатки устремились друг к другу, одаривая весь стан напряжением, руки прижались вдоль боков, а ноги как в землю вросли.

– Говорю же, рано пришла. Не готова ещё.

Только и уйти уже Маша не могла, стоя как вкопанная. И если бы не пришлось ей выдерживать неимоверное напряжение, сковавшее тело, то впору было не на шутку испугаться или хотя бы проснуться.

– Ладно, – как сжалился над ней дед. – Иди в дом, – он махнул рукой и Марию отпустило. – Вынеси оттуда гребень. Да расчеши меня.

Маша шумно выдохнула от облегчения.

– Там темно. Просто зайди. Протяни руку вперед и скажи слово «гребень», тот в руке и появится.

Маша снова напряглась. В фильмах в такие моменты начинает играть тревожная музыка. А в чёрных комедиях поставили бы звук раскрывающейся пружины «пиум». Видно лицо ее тоже театрально перекосило как в подобных комедиях.

– Иди, иди, – там пока лишь пустота. – Бояться стоило ещё до входа на поляну или завидев меня стариком или старую яблоню. А ты как-то пугаешься на середине пути, когда уже нового ничего не происходит, да и страшного чего-то не случилось.

– А может? – насторожилась Маша.

– Все может быть, да только не сейчас. Иди и убедись сама. Зря что ли дошла?

Мария опять смущенно улыбнулась и зашла в избу.

В гештальте это бы назвали дефлексией, то есть защитным механизмом психики, когда вместо одного чувства, в данном случае страха, человек расходует энергию на какое-то иное действие, и так рассеивает импульс. В этот момент Маша подменяла свой страх улыбкой, который на самом деле никуда не исчезал, а таился в теле, напрягая ее мышцы, так что открывала она дверь без благодушного расслабления и не под ощущением интереса от предстоящего приключения, при этом не осознавая в полной мере своего состояния. Она ж типа улыбалась, что в принципе не соответствовало ситуации.