Светлана Весельева – Водяниха (страница 5)

Степан сам стал ходить за скотиной. Чистил коровник, кур кормил, доил Зорьку, жаловался псу на странную семейную жизнь. Посадил сад, перекопал огород, засадил капустой, картошкой да всякой зеленухой. По плетню горох пустил и подсолнухи. Придёт лето, будут они глаз радовать, как солнышки.

Марья старалась быть хорошей женой. Но всё было напрасно. В душе Степана жила горькая обида за обман. Не такую он полюбил. Полюбил ли?

В свой срок вступило в права лето. Степь пахла разнотравьем, звенела птичьими голосами, стрекотала в траве невидимыми насекомыми.

Марья стала грустной и молчаливой. Она больше не пела. Часто сидела на берегу и смотрела в озеро, думала о чём-то. Степан не знал, как помочь, что спросить. Ходил к тётке, жаловался, что Марья заболела, а говорить, что с ней не хочет.

— На то она мужняя жена. Хлебнёшь горя с такой женой, — проворчала Ульяна и дала Степану каких-то трав. — На, пусть пьёт. Тошнить по утрам не будет. Я предлагала ей вытравить дитя, да она не слушает.

— Как вытравить дитя? Какое дитя? — непонимающе спрашивал Степан, сминая в руках мешочек с травами. Трава внутри шуршала, крошилась.

— Дурак ты, Степан! Дитя она носит. Нельзя ей рожать, не будет от мёртвого живого. Не будет, попомни мои слова! — в тёткиных глазах не было сочувствия.

— Давно ты знаешь? — тихо спросил Степан, опустив голову.

— А как русалка Кольке Федулову привиделась, так и знаю. Домой иди.

— Что же не защитила меня?

— Ты сам не хотел. Оберег не носил. Икону заговорённую из хаты вынес. Как защитить того, кто не хочет защиты? Сам выбрал эту жизнь, сам за неё в ответе.

Дома Степан отдал травы Марье. Теперь они все больше молчали. Жили как будто каждый сам по себе. Марья готовила приданое ребёнку. Степан притащил от тётки свою детскую люльку. Не получилось у них любви. Оба ждали, когда кончится год их семейной жизни и Марья снова уйдёт в озеро. Они не говорили о ребёнке. Как будто его не было.

Рожала Марья в конце марта. Серые сумерки холодного утра были тихими, безветренными. Природа замерла, как перед бурей. Зима ещё мешалась с весной, но снег уже сошёл, прибитый первым весенним дождём.

Марья два дня мучилась родовыми болями. Ульяна не отходила от неё, поила травяным настоем. Марья страшно кричала, проваливалась в беспамятство. Знахарка обливала её лицо холодной водой. Лоб и грудь Марьи покрывала испарина. Смерть рождала жизнь. Это было неправильно.

Ульяна укладывалась ей на живот, стараясь помочь. Звала на помощь Мокошь и Богородицу, просила прощения за себя и утопленницу Марью, шептала слова заговоров и молитв.

Степан сидел на крыльце и слушал, как заходится криком жена. За голыми ивами по колено в воде стоял Водяной и смотрел в сторону дома Марьи. Он не мог ей помочь. Жизнь не в его власти. Он будет ждать Марью здесь, он обнимет её, вытрет ей слёзы и отведёт в подводный терем. Всё будет как раньше. Крики роженицы разрывали ему сердце.

А потом всё стихло. Не кричала Марья. Не плакал младенец. Страшная томительная тишина длилась и длилась. Загоготали на хоздворе потревоженные чем-то гуси. Лениво, протяжно зарокотало небо скорым дождём. Тяжёлые капли застучали по крыше. Степан слышал только тишину. Он встал, повернулся лицом к двери. Замер. Не знал, надо ли войти или ждать, когда его позовут.

Он уже понял, что там за дверью случилось горе. Страшное, большое. Горе, которое не пережить. И в этом опустошающем горе он вдруг понял, что Марья дорога ему любая. С веснушками, громким смехом, тощей косой. Не красота ему была нужна. А её песни в вечерних сумерках. Её тёплые руки.

Дверь открылась. Ульяна кивком пригласила войти. Марья лежала, раскинув ноги на постели. Перепачканная кровью простыня ярким пятном врезалась в память Степана на всю жизнь. Его русалка была неподвижна. Ульяна протянула Степану свёрток. Он взял ребёнка, боясь смотреть на Марью. Боясь к ней подойти, оттягивая этот неизбежный миг, проглатывая кипящие у горла слёзы.

— Успела назвать её Дашкой, — сказала Ульяна. — Слабенькая, не знаю доживёт ли до следующего утра. Окрестить надо.

Степан посмотрел на сморщенное маленькое личико. Девочка открыла глаза. Чистые, синие, словно отражающееся в озере ранневесеннее высокое небо. Она внимательно посмотрела на Степана и улыбнулась.

— Что я буду делать с нею один? Помоги мне, — прошептал он.

— Попа надо позвать, — сказала Ульяна и подошла к нему, посмотрела на ребёнка. Лицо её вдруг окаменело, брови поднялись. — Не надо тебе её. Пусть помирает. Нечистая душа! Говорила, надо было вытравить. Не надо тебе её! Дай мне! Нормальное бы дите кричало, а эта улыбается. Не бывает так! Бес в ней!

— Замолкни! — прикрикнул Степан, прижимая к себе дочь. — Домой иди. Ворона старая!

— Попа приведу, — ответила Ульяна с порога. — Окрести. И не позволяй крест снимать. Машке ноги прикрой. Дурак ты, Степан! Наплачешься ещё.

Хоронили Марью на краю кладбища. Селяне шептались, крестились, жалели Степана. А он, опустив голову, тихо плакал. Небо плакало вместе с ним. Дождь не прекращался третий день.

Гроб опускали в воду, на треть заполнившую могилу. В раскисшей земле не держался крест. Заваливался набок, наклонялся почти к самой земле. Мужики раскапывали его, закрепляли. Закапывали. Поп нервничал, крестился, бормотал молитву. Ульяна качала головой и шептала что-то себе под нос.

Степану не было до их осуждения никакого дела. Дождь сменился крупными хлопьями снега. Они падали на мокрую землю и не таяли, укутывая мир в белый саван. Марья умерла. Всё умерло.

После похорон он вернулся в дом. Положил новорождённую в колыбель. Склонился над ней, рассматривая спящую дочь.

— Почему ты не вернул её мне? — спросил Водяной.

Степан оглянулся. Водяной сидел за столом. Казалось, он постарел, стал меньше ростом, сгорбился. Степан поставил на стол стаканы, бутыль самогона, миску с хлебом, достал из печи картошку. Сел. Горе вдруг сделало их самыми близкими существами в холодном заснеженном мире. Промозглый день мешался с такими же сумерками. Мир вокруг казался пустым, серым, мёртвым.

— Я хотел похоронить её по-человечески, — сказал Степан, опустив голову. — Не хотел, чтобы она снова утонула. Не хотел, чтобы она лежала в холодной воде.

— А о душе её ты подумал? — зло выкрикнул Водяной. — Что с ней теперь будет? Она теперь одна в темноте и холоде. Она там одна, понимаешь? Её больше некому защитить!

— Я хотел, чтобы она успокоилась, — растерянно прошептал Степан. Он видел слёзы в глазах Водяного. Он не знал, что нечисть может страдать так же, как он сам.

— Никогда она не успокоится! Теперь никогда, — кричал Водяной. Внутри его что-то клокотало, злые слова сопровождались бульканьем. Он бил по столу ладонями, и когти на его пальцах громко стучали по столешнице, оставляя светлые царапины. — Утоплю! Утоплю!

Он схватил Степана за рубаху, потянул к себе. Маленькие глаза оказались близко от лица Степана.

— Утоплю! — кричал Водяной.

Заплакала в колыбели Даша. Водяной замер, хватка его ослабла. Он посмотрел в сторону колыбели. Отпустил Степана.

— Ты должен был вернуть её мне! — усталым голосом сказал он. — Страшный долг на тебе! И я приду за ним. Я приду за ним!

Он исчез, оставив в комнате едва ощутимый запах рыбы. Степан сидел за столом сгорбившись, опустив голову, не слыша, как заходится криком его дочь.

Глава 3. Дашка — бесова дочь

Ульяна пришла через три дня. Принесла каких-то трав и козьего молока. Степан, измученный Дашкиным криком, молча впустил её. Не до гордости, когда младенец криком заходится. Ульяна прошла к люльке, долго смотрела на Дашу. Качала головой.

— Дай мужикам волю, вы род человеческий изведёте, — проворчала она. — Чем кормил?

— Да вон, соску ей скрутил, — махнул Степан на стол.

Там лежал узелок из белой тряпки, в котором был пропитанный молоком хлебный мякиш.

— Выжила, значит, — сказала Ульяна Даше. — Крепкая. Ну посмотрим, что из этого выйдет. Поставь воду греться, будем с неё грех материн смывать.

— Колька вчера приходил, жена его Дашке игрушку передала. Говорит, по селу слух идёт, что Маруся с Водяным её прижила. Ты разнесла? — горько спросил Степан.

— А ты хотел, чтобы они знали, что ты с утопленницей не венчанный жил? Такого греха не утаишь. Ладно бы Машка с собой и дочь забрала, так ведь нет. Или ты думаешь, в люльке обычный младенец лежит? Бесова дочь! Всё откроется, дай время. Пусть тебя лучше жалеют, чем боятся. Иначе не видать тебе покоя. Дом сожгут и тебя убьют. А Машке твоей всё равно уже. И Дашке не помочь, лучше бы померла с матерью.

— Зачем тогда пришла, раз не помочь?

— Мокошь велела, — соврала Ульяна.

Она поставила корыто на лавку, налила туда принесённый травяной отвар, тёплой воды. Опустила в воду Дашу. Зашептала заговор, поливая девочке на лицо:

«Водица-матушка, чиста и светла,

омой рабу Божью Дарью,

смой с неё тьму ночную,

страхи злые, сны плохие,

всё чужое, недоброе — в воду унеси, в глубину утащи.

Как круг воды сомкнётся,

так и круг защиты замкнётся,

нечисть — прочь, беда — стороной,

а слово моё — крепко.

Так есть и будет, пока мир стоит».

Она опустила Дашу в воду с головой. Девочка не испугалась. Смотрела из-под воды на Ульяну распахнутыми синими глазами.

Ульяна теперь приходила каждый день, оставляя Степану беспокойные ночи одинокого отцовства. Время шло, затягивая сердечные раны.