Светлана Весельева – Водяниха (страница 2)

Степан вздохнул и поплёлся за тёткой. Полудниц он не боялся. Нет их. Поп говорил, что это бабьи выдумки. Но вот Ульяна долго раздумывать не станет, огреет палкой так, что долго сидеть не сможешь. Он умылся во дворе, поел щей и пошёл подремать на сеновал пока спадёт жара. Не хотел разговаривать.

— Чувяки обуй! Натащишь грязи в хату босыми ногами, — крикнула ему вслед Ульяна.

Остаток дня Степан занимался хозяйством. Не давал себе лишней минуты, чтобы думать о глазах-омутах. Тётка ворчала.

В Андреевке у неё не было родни. Не по своей воле приехала она сюда совсем юной девушкой. Сын местного кузнеца Васька был той весной на заработках в большом селе Дивное, что на Царицынском тракте. Там по пьяному делу снасильничал местную девку. Казалось бы, что за беда? Не убудет с неё. Но за девку вступилось всё село. Ваську били, пока тот не согласился жениться. Там же и обвенчали. Оказалось, Ульяна — сирота. Грех обижать того, у кого заступника нет. Вот и заступились всем селом.

Домой Васька приехал опухший, синий от побоев. С молодой женой. Мать его, как увидела сына с невесткой, заголосила, словно ей на двор гробы привезли с покойниками. Кричала, пока отец Васькин не отвесил ей подзатыльник и не погнал в хату.

Ульяна оказалась работящей и тихой. Опустит глаза в пол и молчит. Что прикажут по хозяйству, всё сделает. Свекровь помыкала ею, как хотела, мстила. Васька спать ушёл на сеновал, не прикасался к жене. Злился. Свёкор не вмешивался. Смотрел на Ульяну масленым взглядом, не заступался за неё и сына к порядку не принуждал.

А через месяц Васька помер. Сгорел от лихорадки за три дня. Следом отец его с матерью и сёстрами малолетними от той же болезни скончались. Ульяна осталась одна. Переоделась в чёрное, завесила иконы кружевной занавеской. Глаза больше не опускала, говорила громко. Соседкам дерзила, не привечала. Высокая, худая, с пронзительным взглядом беспокойных чёрных глаз, она быстро снискала себе славу деревенской ведьмы и не возражала против этого. И что с того, что молодая? Ведьмовство ведь не от старости появляется.

Бабы долго шептались, что к Ульяне Огненный Змей тешиться приходит. Мол, иконы завесила, потому что нет там никаких икон, а дыра специальная для нечистого. Через эту дыру Змей каждую ночь в хату влетает. И уж такое там с молодой вдовой вытворяет, что спаси и сохрани!

Степан эти слухи в детстве проверял, но дыру в стене не нашёл. Образа за занавеской стояли. Те, которыми Васькиных родителей благословляли, когда они венчались: Богородица с младенчиком и Спаситель.

Ещё бабы в Андреевке шептались, что Ульяна дочь богатого цыгана или лесного колдуна. Васька обидел её, и за это вся семья померла. Откуда только сплетни эти берутся? Бабы брешут, а ветер носит.

Ульяна всё знала о травах и болезнях. Селяне удивлялись, что с такими знаниями она свою семью не спасла, но вопросов не задавали. Ходили к ней лечиться, гадать, порчу выводить. Она не отказывала. Женихов привораживала, а потом от них же невест отвораживала, если будущая свекровь в ноги падала и слёзно просила. Могла скотину лечить, домового задобрить, гулящего мужа жене вернуть. За это всегда были они со Степаном сытыми и одетыми.

Даже поп не возражал против её заговоров. Местный батюшка страдал ячменями на глазах. Ульяна грозила ячменю кукишем, шептала заговоры вперемежку с молитвами, плевала в больной глаз, не скрывая своего удовольствия.

— На что позавидовал в этот раз, раб Божий Алексий? — ухмыляясь, спрашивала она попа, с трудом открывавшего воспалённый глаз.

— Да на петухов. Славные петухи у Семёна-плотника, — поп крестился, виновато вздыхал.

— Какие у него петухи? Баба его только и способна, что рожать каждый год. Хозяйство никудышное. Петухи — недокормыши облезлые, — ворчала Ульяна, заваривая травы. — Вон у меня петухи и то лучше. Если нужно, уступлю недорого. Уж такие петухи, всем петухам петухи! А как орут утром. Заслушаешься. Первые просыпаются.

— Да не на тех позавидовал. На крышу он поставил двух петухов, они от ветра крутятся. Красота, — вздыхал Алексий, раскрывая глаз до возможных пределов, чтобы болезнь лучше разглядела знахаркин кукиш.

Ульяна трижды плевала через левое плечо, держа руку с чудодейственным кукишем напротив больного глаза и шептала:

— Ячмень, ячмень,

С меня дуля, с тебя очи!

Сиди не на глазу, а на пне,

Не на человеке, а на звере.

Иди, ячмень, на ветер буйный,

На море синее,

Куда людская нога не ступает,

Где зверь лесной не гуляет.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Алексий размашисто перекрестился. Был он невысокого роста, зато объёмист в обхвате. Ульяна, качая головой, советовала батюшке чаще поститься, чтобы поберечь колени. Но Алексий только вздыхал, бормоча что-то про слабость человека и любовь к пампушкам с мёдом.

— Дома сваришь яйцо, — поучала Ульяна.

— Куриное? — уточнил поп.

— Петушиное, — раздражённо ответила знахарка. — Желток в землю зароешь, где воды много. Пусть гниёт твоя болезнь. А белок пока горячий приложишь к глазу. Пусть болячку вытягивает. Потом будешь промывать отваром. На, держи. Не обожгись. И не завидуй чужому добру, а то ослепнешь.

— Ты бы, Улечка, мазь бы мне какую дала, — жалобно попросил поп. — Чтобы борода гуще росла. А то сама видишь беда и непотребство, — Алексий вздохнул, поглаживая тощую бородёнку.

— Не в бороде честь, борода и у козла есть, — отказала ему знахарка. — Иди, батюшка, молись за меня и Стёпку.

Поп строго запретил прихожанам называть Ульяну ведьмой. Не по статусу ему, человеку духовному у знахарки помощи просить. Но как ведьму ни назови, ведьмой она и останется.

Степана подбросили ей на порог младенцем. Родился он поздней осенью. Мать оставила его на ведьмином пороге дождливой холодной ночью. Ульяна приняла ребёнка. Кто была его мать, Степан не знал. А Ульяна знала. Наверняка знала. Но молчала, как Степан не пытал. Заботилась о нём, как умела, но мамой называть себя не разрешала.

Тётка всё про него понимала. Стоило ей только посмотреть ему в глаза, и тайну уже не сохранить. Поэтому и боялся Степан оказаться рядом с нею, делал вид, что очень занят работой.

В дом Степан зашёл, когда на землю опустилась ночь. Ульяна молча собрала поесть. Убавила огонь в керосинке. Накрыла на стол.

— А Водяной есть? — спросил Степан, усевшись на лавку. Сил молчать больше не было.

— Есть, — ответила тётка.

Она подвинула к нему миску с остывшими оладьями. Налила из кувшина молоко. Развешенные по стенам травы наполняли комнату душным степным ароматом. Жалобно замяукала под столом кошка, выпрашивая сметану.

— Брысь, — отказала ей Ульяна.

— А Бог? — спросил Степан, поливая оладьи сметаной.

— И Бог есть, — ответила Ульяна. — Крестик-то твой где? В огороде обронил?

Степан провёл рукой по шее. Обожжённая солнцем кожа зачесалась. Шнурка, на котором он носил крест, не было. Вспомнилось, как русалка водила ледяным пальцем по вороту его рубахи. Щёки вспыхнули жаром. Степан ниже опустил голову.

— Ага, в огороде потерял. Поищу завтра, — смущённо сказал он. — А ещё кто есть? Мокошь тоже есть?

— Все есть, — тётка нахмурилась. Села за стол напротив Степана. Тусклый свет лампы падал на её лицо, заостряя и без того тонкие черты.

— А кто сильнее?

— А кого кормишь, тот и сильнее.

Она уставилась на Степана. Как будто ждала главного вопроса. Как будто знала, что этот вопрос есть.

— Чем кормишь? — Степан сделал вид, что очень увлечён оладьями.

— Верою своею кормишь. Кому больше веры, тот и сильнее. Если сильно веришь, то сам становишься тем, в кого верил. В Бога верил — Богом станешь. В чёрта верил — чёртом будешь. Потому что все они не на небе, не под землёй, а здесь, — она ткнула пальцем его в грудь. — С чего вдруг спрашиваешь?

— Да так… Вот смотрю, ты у Мокоши просишь защиты. Иконы завесила. А когда мази готовишь — Деву Марию вспоминаешь. Мешанина какая-то. Поп к тебе ходит. Ему вроде грех, а мази твои ему помогают. Ночью на озере, говорят, русалку видели. Марью. Я думал, врут, что там когда-то девка утопла. Думал, сказки рассказывают, чтобы детей пугать, — неожиданно для самого себя сказал Степан и даже вздохнул от облегчения.

— Кто видел? — насторожилась Ульяна.

— Да Колька Федулов. Ох и орал от страху, — Степан натужно засмеялся. — Подлей молочка.

— Ты Кольке скажи, чтобы к озеру не ходил. Русалка, если кого приметила, не отстанет. Будет тянуть к озеру, пока всю жизнь из него не высосет. Пусть ко мне придёт за оберегом. Или тебе дать, передашь? — спокойно спросила тётка, наливая Степану молоко.

— Передам, — кивнул Степан, пряча глаза.

— К озеру не ходи, понял? Ставни ночью не открывай и в окно не смотри, — строго приказала она. — Крест завтра найди.

— Да я-то чего? Не ко мне же она приставала, — преувеличенно возмущённо ответил Степан.

— Кольке передай, — сказала Ульяна.

— Да понял я. Ты бы вареников налепила с вишником. Вон ветка молодая в этом году какой урожай дала. А ты говорила пустоцвет, — перевёл разговор Степан.

— Доедай, спать пора. Собери завтра вишню, будут тебе вареники.

Дальше ужинали молча. В раскрытую дверь текла с улицы прохлада, трещали сверчки. Тонко запищал комар у Степана над ухом. Степан прихлопнул его, размазав кровь по щеке. Ульяна убрала со стола, выгнала на двор кошку и закрыла на щеколду дверь.