Светлана Цебенко – Бабочка в Тёмном Лесу (страница 2)

— Саввка! Иди сюда, гаденыш! — Я вскочила, не столько от злости, сколько от омерзения. Этот мелкий чертенок знал о моей фобии! И за такое я готова гнаться за ним хоть до рассвета.

— Не обращай внимания, — раздался ровный, успокаивающий голос Андрея. Он деловито нанизывал сосиски на длинную палку. Его тонкие пальцы привычным жестом поправили очки, сползающие на переносицу. — Садитесь. Скоро будет готово.

Андрей сидел чуть поодаль, долговязый, с тёмными непослушными волосами, вечно падающими на лоб. Он то и дело откидывал их назад, но упрямая прядь снова лезла в глаза. Когда он поднял голову, в свете костра блеснули его шоколадные глаза — неожиданно тёплые для такого серьёзного лица.

Я тяжело опустилась на свое место, разжимая онемевшие пальцы. Саввка, почуяв, что буря миновала, осторожно подкрался к Андрею, явно ища защиты. Но мои мысли уже снова уносились в черную дыру.

Нужно сказать. Сейчас.

Пока я судорожно собиралась с духом, обдумывая слова, Соня протянула мне кусок хлеба, а Андрей раскладывал поджаренные сосиски на потёртую пластиковую тарелку.

— Ребят, я осенью уезжаю. В Москву. — Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Воцарилась тишина. Соня застыла с куском хлеба на полпути ко рту. Андрей перестал перебирать сосиски. Даже неуёмный Саввка притих.

Подруга очнулась первой. Её глаза округлились, а губы сложились в беззвучное «о».

— Москва?! — с восторгом сказала Соня. — Вот как. Круто! Первая выберешься из этой дыры.

Она засмеялась, но смех оборвался слишком резко. Я подняла глаза. Соня смотрела на меня, и в зелёных глазах плескалась обида. Она отвернулась к костру, обхватила колени руками.

— Мы же вместе хотели… — голос её дрогнул. — Нам ещё два года учиться. Я столько вкалывала, чтобы догнать тебя по учёбе, думала, что вместе поступим…

— Прости. Я и сама этому не рада, — прошептала я.

— Да ладно, — голос Сони снова стал звонким, но теперь в этой звонкости мне послышалась фальшь. Фальшь, которую я, наверное, просто не хотела замечать. — Это же Москва! Это шанс. Конечно, надо ехать.

Андрей, не глядя, снял сосиску с палки и положил мне на хлеб. Его пальцы на миг замерли, а затем он сильнее сжал палку, что та с треском лопнула.

— Неплохое начало для лета, — он поднял на меня взгляд и тут же отвел его, уставившись на треснувшую древесину. — Как бы печально не было, но хватайся за шанс. К тому же, мы ведь друзья. И расстояние — это лишь маленькая помеха.

— А я не хочу! — вдруг прорезал тишину тонкий, обиженный голосок Саввки. Он сидел, поджав тонкие губы, и смотрел на меня с упреком. — Москва… это далеко! Ты же не вернёшься? А с кем я тогда играть буду? — Его нижняя губа задрожала. — Не уезжай!

— Савва, ну что ты, — мягко покачала головой Соня, но в её голосе не было прежней лёгкости.

Маше же… ну, интересно там будет. Новое всё… — Она запнулась, ища слова. — Андрей прав. Несмотря ни на что, мы будем скучать и ждать звонка. Правда же?

— Правда, — еле слышно подтвердил Андрей, протягивая тарелку с сосисками Саввке. — Ешь. Переживёшь.

Мы ели молча. Саввка порой ёрзал, но при каждом укусе бутерброда замолкал. Аромат костра смешивался с прохладой речного воздуха. Я клевала свой кусок, чувствуя, как слова друзей вязнут во мне. Не той реакции я ожидала. Хотя ответ очевиден. Они видели будущее, я оплакивала прошлое.

Пламя костра постепенно съело толстые поленья, оставив горку ярких, горячих углей, над которыми дрожал воздух. Время текло медленно, наполненное треском угольков и нарастающей ночной тишиной.

В нашей компании существует свой особый ритуал: каждое начало лета мы собирались здесь, на нашем любимом месте у самого берега реки.

А появилось это место для посиделок благодаря нашим землякам. Много лет назад предшественники обустроили эту уютную поляну, превратив её в идеальный островок для отдыха. Кто-то приносил крепкие доски, кто-то массивные, обтёсанные пни, которые служили удобными, хоть и неказистыми сиденьями. Но самым главным их вкладом, конечно же, стала глубокая, аккуратно выкопанная яма для костра, которая делала пламя не только красивым, но и безопасным.

Когда вокруг стало совсем темно, Андрей откашлялся. Его спокойный голос нарушил затянувшееся молчание:

— Время страшных историй. Кто первый?

— Я! — тут же выпалил Саввка. Его серые глаза загорелись азартом. — Знаю одну… про старый дом на окраине! Там, говорят…

— Погоди, Савв, — перебила Соня, прищурившись на него в свете костра. — Ты точно хочешь? А то опять напугаешься сам, а потом… — Она многозначительно посмотрела в сторону тропинки. — Родители твои? Не наругают? Время позднее, а ты не дома.

Саввка на мгновение сник. По его лицу промелькнула тень настоящего страха, быстрая и глубокая. Он потупил взгляд, ковырнул палкой землю.

— Не будут ругать, — пробормотал он не сильно уверенно. — И… они спят крепко. Не услышат.

Саввка встряхнулся, выпрямился, и его голос зазвенел возбуждением:

— Так вот! В этом доме сто лет назад… Нет! Двести лет назад жил старик… Колдун! — Саввка выпалил первое страшное слово, какое пришло в голову. — И был у него… хм… стеклянный красный глаз! Который видел души! И однажды…

Он продолжил тараторить. Его детский голосок то взлетал шепотом, то срывался на визг. Тени от костра, подхваченные его буйной фантазией, плясали на наших лицах. Они вытягивали носы, увеличивали глаза, делая улыбки зловещими. Соня ахнула и прижала руку ко рту, когда Саввка описал, как «стеклянный глаз зашевелился в темноте». Андрей слушал с привычным скептическим спокойствием, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, которые заставляли Саввку лезть в ещё большие дебри вымысла и путаться: «С чего вдруг колдун боится солнечного света? Он же не вампир».

Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь, не видя его. Слова Саввки долетали до меня обрывками, как шум с другой стороны стекла.

Вдруг сквозь пелену собственной тоски я осознала. Услышала нелепый ужас истории Саввки, его визгливый восторг от собственных страшилок. Увидела, как Соня, внимательно слушала историю и съеживалась от его слов, но тут же рассмеялась над его путаницей. Заметила, как уголок губ Андрея дрогнул в сдержанной улыбке, когда Саввка, описывая «жуткий вой», сам невольно подвыл на луну, сиротливо висевшую над рекой.

В груди что-то сжалось — тепло и остро одновременно. Вот они — весёлый, вечно пакостный Саввка, который на самом деле боится собственных страшилок и постоянно дёргает свой золотистый локон. Соня — яркая, беззаботная, но готовая тут же поддержать. Андрей — спокойный, рациональный, но хранящий наши ритуалы. И я. Я — та, кому подарили целое лето. Здесь. С ними.

Я сама захотела остаться. И обещала себе, что лето будет незабываемым!

Я подняла голову. Тени костра всё так же плясали, но теперь они казались не враждебными, а частью чего-то нашего. Дорогого. Если уж уезжать — так с грохотом! Чтобы потом было что вспоминать в этой далёкой Москве. Чтобы они запомнили меня не плаксой, а Машкой, которую они знают.

— …и тогда глаз вылетел из орбиты и ПОЛЕТЕЛ ПРЯМО НА НЕГО! — визгнул Саввка, вскакивая и тыча пальцем в темноту за моей спиной.

Обычно я бы вздрогнула, даже зная, что это дурацкая страшилка. Но сейчас хотелось подшутить.

— А-а-а! — заорала я, срываясь с пня. — Какой глаз?! Где?! — Я с преувеличенным ужасом оглянулась туда, куда показывал Саввка, потом резко повернулась к нему. — Он уже у тебя на плече! Смотри! — я округлила глаза и протянула руку к его плечу.

Саввка вскрикнул не понарошку и шарахнулся вперёд, чуть не угодив в костёр. Соня завизжала от смеха, схватившись за живот. Андрей лишь фыркнул.

— Машка! — завопил Саввка, отпрыгнув на безопасное расстояние и чувствуя себя одураченным. — Нечестно! Я же тебе доверял. Теперь ты у меня в чёрном списке.

— Ага! — Я стояла, уперев руки в бока. Уголки губ сами потянулись вверх, и я не стала их сдерживать. — Кто следующий? — бросила я вызов, оглядывая друзей. — Андрей? Соня? Или я начну про… про тот самый Тёмный Лес? — я назвала самое жуткое местное место, от которого у них мурашки гарантированы.

— О-о-о! — загорелась Соня. — Давай про Лес! Савв, садись, не бойся, Машка же пошутила! — Она потянула его обратно к очагу, но Саввка как-то уже не спешил садиться. Он смотрел на меня с восторгом и в то же время с любопытством.

— Давай, Маш, — сказал Андрей. — Начинай.

Я вдохнула полной грудью. Ночной воздух был прохладен и густ, насыщен запахами дыма от нашего костра, влажной земли, успокаивающей реки, что несла свои воды совсем недалеко, и той едва уловимой, пьянящей свободы, что приходит с наступлением темноты и возможностью быть далеко от взрослых.

Пламя, почувствовав мой настрой, вспыхнуло ярче, бросая причудливые тени на стоящие вокруг деревья. Атмосфера мгновенно стала куда более магической, наэлектризованной ожиданием. Я понизила голос до зловещего, но уже совершенно искреннего шепота, от которого холодок полз по коже.

— Хорошо, — мой голос стал низким, заговорщицким. Огонь костра будто присел, прислушиваясь. — Слушайте… И не говорите потом, что я вас не предупреждала. Нашу деревню многое связывает с Тёмным Лесом. Но есть одна история, самую суть которой стараются забыть.

Однажды, после недельного ливня, один мальчишка увидел у окна бабочку. Не простую — её крылья переливались от белого к чёрному. И ему почудилось, что она зовёт его за собой. Он вышел. Бабочка вела его сквозь хлябь, прямо к опушке Тёмного Леса. А там… там уже не было дождя. Только мрак и тишина. Мальчик шёл за манящим светом крыльев, пока не вышел на поляну. Посередине — пень. Бабочка исчезла. Как только он присел отдохнуть, корни ожили и сцепили его по рукам и ногам. Он кричал, но Лес глушил его голос. А потом из мглы выползли они. Сотни этих бабочек. Они облепили его с головы до ног, и сначала было щекотно, потом больно, а потом… он перестал чувствовать что-либо. Нашли его только наутро. Сидящим на том самом пне. От него почти ничего не осталось. Говорят, его отец, не выдержав, побежал в лес искать сына и тоже не вернулся. А на том месте теперь стоит одинокая берёзка… странной, почти человеческой формы.