Светлана Соловьева – Начать сначала. Первый роман трилогии «Повернуть судьбу» (страница 6)

– Это… это жестоко… – вытерла глаза Светлана Викторовна. – А отец? Почему он молчал?

– Ему было не до нас. Он пил. Много. Почти всегда.

– Пил?.. – с трудом выговорила женщина. – Странно, когда мы познакомились, он совсем не пил, в рот не брал?!

– Вы говорите, что он не пил, когда вы его знали? – Светлана посмотрела ей прямо в глаза. – Может, и не пил. А потом начал. Сколько я себя помню, он пил каждый день. Возвращался с работы пьяным и продолжал пить до ночи. А потом слёзы. Садился на диван и плакал. И теперь я начинаю понимать, почему?!

Светлана посмотрела на Светлану Викторовну и только сейчас до конца поняла душевное состояние отца. А та зажмурилась, не в силах сдержать слёзы.

– Я разрушила и его жизнь?.. – прошептала она.

– Получается, да, – Светлана не смягчилась.

Она сделала ещё один глоток чая. Молча смотрела на плачущую женщину, и ей не было её жалко! Ей было тяжело и трудно вспоминать, рассказывать, но она не хотела жалеть Светлану Викторовну, хотя уже чувствовала, что рассказывать всё труднее и труднее, и опять, как в детстве, становилось жалко себя до слёз. Но в то же время что-то внутри освобождалось, оттаивало.

– Игрушек у меня не было. Никогда. Только однажды… отец принёс заводного металлического коня с каретой. Она ехала, толкая коня, а он перебирал ногами в воздухе. Я не могла налюбоваться. А на следующий день она исчезла. Просто исчезла. Мама обвинила меня. Сказала, что потеряла. Я плакала, клялась, но её это не интересовало.

– А где он брал такие игрушки? – тихо спросила женщина.

– Он ездил. Каждый год. Один. У него был бесплатный билет на самолёт, он не отказывал себе в удовольствии. Даже когда дома не было сапог или еды. Один раз он привёз мне белые лакированные туфли перед выпускным. Мама хотела их забрать. Он не дал. Это был единственный раз, когда он заступился за меня!

Светлана на секунду замолчала, заметив волнение хозяйки, и холодно продолжала.

– Внешне мы жили неплохо, – отвернувшись, чтоб не начать жалеть её, сказала Светлана. – Холодильник, телевизор, всё у нас появлялось раньше, чем у соседей. Соседи приходили смотреть. А мне было нечего надеть. Я ходила в чужом. Мне не покупали. Отец отдавал четверть зарплаты, остальное копил на отпуск. Чаще всего летал в Севастополь, – она метнула взгляд на мать.

Светлана Викторовна вздрогнула.

– Мама жила так, чтобы восхищались соседи. А я… была единственной дырой в её фасаде. Меня не замечали, только прикрывали, когда нужно было показать. Подарки были только вещами, которые не всякая пенсионерка наденет. Брату магнитофон, мотоцикл. Мне ничего. Вообще ничего. Ни слова доброго, ни прикосновения. Только подзатыльники, веник, валенок, что под руку попадёт. Отец жалел, но ничего не делал. Смотрел с какой-то безнадёжной грустью. Я помню этот взгляд до сих пор.

Она сделала долгий вдох.

– Наверное, хватит? – говорить стало невыносимо. – Я никому не рассказывала об этом. Никогда. Ни подруге, ни детям. Даже сама старалась забыть. Потому что детства у меня не было!

Светлана Викторовна уже не справлялась с платком, она утиралась кухонной салфеткой. Глаза покраснели, косметика стекла, нос распух. Слёзы катились безостановочно.

– Бедная… бедная моя девочка… – прошептала она, глядя на Светлану с такой жалостью, что та вдруг замерла.

Первый раз, за всю беседу, внимательно посмотрев на неё: не на женщину, не на чужую даму в красивой блузке, а на человека. Светлана почувствовала сожаление о том, что так жестоко, правдиво рассказала о детстве. О том, что хотела сделать больно этой маленькой, плачущей женщине, которая плачет, не прячась, не делая вид, не защищаясь. И в этот момент ей стало немного жаль, но не её, а себя. Маленькую девочку, которая так нуждалась в этой жалости, но получала лишь отвержение. Может быть, впервые в жизни ей захотелось, чтобы кто-то сказал: «Ты достойна любви. Даже если тебе её не дали тогда».

Светлана никогда никому не рассказывала о детстве. Ни лучшая подруга, ни дети никогда не слышали ни одного плохого слова о маме, Неле Витальевне. Она никогда не жаловалась. С детства привыкла воспитывать, любить и ценить себя сама.

Глава 8: «Слёзы в темноте»

Светлана вернулась домой с тяжёлым, натруженным сердцем. В груди всё сжалось от пережитого, но она изо всех сил старалась держать себя в руках; знала, что дома её ждут. Ждут с нетерпением, с волнением, с надеждой. Две её родные девочки, её единственное настоящее! Девочки, которым она должна быть матерью, опорой, светом. Она не имела права перенести свою боль на них.

– Мама, ну как? Вы виделись?! – воскликнула Ксюша, выбежав ей навстречу в коридор. Голос дрожал от нетерпения, глаза сияли.

– Ксюша, подожди. Не торопи. Дай маме хоть раздеться, – спокойно остановила её старшая сестра.

Она всегда брала на себя роль взрослой, особенно в трудные моменты, такие, как сейчас. Светлана посмотрела на дочерей и на мгновение замерла. Сердце оттаяло от взгляда на эти знакомые, любимые лица.

– Родные мои… Как я люблю вас, – подумала она с нежностью и тяжестью. – Какое счастье, что вы у меня есть! Я всё для вас сделаю, всё, что смогу. Пусть у меня не будет ничего, но у вас будет всё! Я вас никогда не предам. Никогда не брошу. Что бы ни случилось?!

Она молча сняла пальто, поставила сумку, и только тогда почувствовала, как сильно устала.

– Мама, ты будешь ужинать? – спросила Алёна, вглядываясь в лицо мамы с тревогой. В её голосе звучала забота и беспокойство.

– Нет, Алёнушка, спасибо. Совсем не хочется, – Светлана присела на край дивана, обессиленно опустив плечи.

– А ты обедала сегодня? – Алёна сузила глаза, приподняла бровь, как всегда, делала, когда сердилась. Взгляд был точь-в-точь как у мамы.

– Обедала?.. Кажется, нет… Я даже не помню, – растерянно призналась Светлана, словно только сейчас поняла, что весь день прошёл в каком-то тумане.

– Мама, ну ты чего? Так нельзя! – Алёна встала рядом, обняла за плечи. – Пойдём на кухню. Мы с Ксюшей без тебя ужинать не будем. Правда, Ксюша?

– Конечно, не будем! – с серьёзным видом подтвердила младшая сестра.

Светлана тяжело вздохнула. Девочки не отступят.

– Хорошо. Только переоденусь и руки помою, – вымученно улыбнувшись, согласилась.

Пока она шла в ванную, девочки суетились на кухне, накрывая на стол. А Светлана, глядя в зеркало, почти не узнала себя. Лицо было серым, усталым. В глазах опустошение. Этот день высосал из неё все силы. И всё же она знала: девочки ждут, и это даёт ей силы жить.

Ужин прошёл почти молча, но девочки всё время смотрели на неё в ожидании.

– Ну расскажи, мама… – нарушила молчание Ксюша, подперев щёку рукой. – Какая она?

Светлана взглянула на дочерей, и, собравшись с силами, коротко рассказала: о Светлане Викторовне, о квартире, о внешности, об их беседе. Не вдаваясь в подробности, обрисовала лишь общие черты.

Ксюша слушала с широко раскрытыми глазами. Алёна молча, сосредоточенно.

– И как она тебе? – наконец спросила Алёна, по-взрослому, внимательно всматриваясь в лицо матери.

Светлана пожала плечами. Слов не было.

– Ты ещё будешь с ней встречаться? – осторожно спросила Алёна, переглянувшись с сестрой.

– Да… Я обещала. Завтра днём заеду к ней снова.

– А мы, когда с ней познакомимся? – не выдержала Ксюша. – Правда, что она жила в самом Лондоне?

Она прикусила губу и с затаённым волнением ждала ответа.

– Да, в Лондоне. Подробностей я не спрашивала… – ответила Светлана устало. С каждым словом голос гас.

– Ксюша, хватит. Видишь же, мама устала, – строго сказала Алёна.

– Пойду спать… – с трудом выговорила Светлана, поднимаясь с табурета. В теле не осталось ни сил, ни желания говорить.

Девочки остались на кухне. В их маленькой однокомнатной квартире не было ни уединённого уголка, ни гостиной. Всё пространство делилось между учёбой, сном и жизнью. Два дивана: один для мамы, другой для девочек. Письменный стол под окном, старый шкаф у двери, ещё один под книги. Кладовка в углу давно была загромождена вещами из прошлой жизни. Места почти не было, но был уют. Был дом.

Светлана легла, но сон не шёл. Мысли гудели в голове, воспоминания не давали покоя. Сегодняшний день вскрыл старые раны. Она запретила себе думать о прошлом ещё с юности, чтобы не сломаться, не сорваться, не ожесточиться. Но теперь, после этой встречи, всё вырвалось наружу.

Слёзы тихо подкатили к глазам. Обиду невозможно было остановить.

– Пусть знает, что у меня не было детства… Пусть знает, что я росла без ласки, без любви… Что меня называли дурой, обзывали, унижали. Пусть знает, что из-за неё мой отец начал пить. Пусть знает! – с болью и горечью думала Светлана.

Вспоминая, как шла на первую встречу с матерью, сжимая кулаки, решив рассказать всё как есть, а сейчас с болью в сердце вспоминала сегодняшний день. Вспоминала, как, увидела эту женщину. Заплаканную, растерянную, тронутую. И вдруг пожалела о том, что так поступила. Как обиженный ребёнок, не сдержалась и выплеснула всё: злость, боль, унижение, всё, что наболело на душе.

– Зачем я это сделала? Зачем? Лучше бы соврала… Сказала бы, что у меня было прекрасное детство, что меня любили и мне не нужна была другая мама! Зачем я так резко? Может, не нужно было так больно? Я ведь ни такая!

Она перевернулась на бок, уставившись в стену. За дверью всё ещё слышался шёпот девочек. Дома было тепло: живое, домашнее.