Светлана Соловьева – Начать сначала. Первый роман трилогии «Повернуть судьбу» (страница 5)

– Здравствуй… – мягко произнесла хозяйка. Потом, спохватившись, поправилась: – Извините, здравствуйте.

Голос дрогнул. Она не знала, как называть дочь. Слишком поздно.

– Пожалуйста, проходите, – добавила она.

Светлана стояла, молча, не двигаясь с места. Хозяйка чуть отступила в сторону, приглашая войти.

– Пожалуйста! – ещё тише, дрожащим голосом произнесла она.

Светлана колебалась, сердце заколотилось. На секунду ей захотелось развернуться и сбежать, убежать от этой встречи, как убегают от несчастий, притворяясь, что их не было. Но она пересилила себя, шагнула вперёд.

Они прошли в просторную, почти музейную гостиную. Мягкие кресла, низкие диваны, ковры; всё в спокойных бежевых тонах. Хозяйка снова жестом предложила сесть. Светлана молча присела, пристально наблюдая за «мамой».

Молчание затянулось. Обе смотрели друг на друга. С каждой секундой Светлана всё отчётливее видела в чертах хозяйки свои. Брови, губы, линия подбородка. Только глаза были разными: у неё тёмно-карие, от отца. А у этой женщины каре-зелёные, с тревогой и виной.

– Чай? Кофе? – наконец заговорила хозяйка, цепляясь за формальности.

Светлана только покачала головой. Хозяйка села в кресло напротив, но никак не могла найти себе места: то придвинется, то отодвинется, будто не знала, где должно быть её место рядом с дочерью.

– Я… понимаю, – начала она тихо. – Я понимаю твоё отношение ко мне. И к тому, что я сделала. Вернее, не сделала. Я очень виновата. Не только перед тобой, но и перед твоими девочками. Я оставила тебя, потому что не справилась. Потому что была юной, глупой. Боялась. Не знала, как жить. И не знала, как любить. Я была слаба. Но… я не могла допустить, чтобы ты попала в детский дом! Тогда это казалось мне единственным выходом. Прости меня, за мою неопытность, за мою слабость!

Она сжалась, будто ждала удара.

– Даже волчица не бросает своих детёнышей, – Светлана слушала и не узнавала свой голос, когда сказала.

Слова прозвучали тихо, но с такой болью, что гостья замерла. В глазах хозяйки мелькнула дрожь, но она не заплакала. Только стала меньше, тише. Светлана смотрела на неё и не чувствовала ничего: ни жалости, ни тепла. Только злость. И усталость.

– Может быть, ты дашь мне шанс? – едва слышно произнесла хозяйка. – Хотя бы попытку… Я понимаю, что не заслужила, но, пожалуйста?! Может быть, мы всё-таки попробуем? – взмолилась.

Она смотрела на Светлану и ждала ответа, как приговора. А та действительно не знала, что сказать. Как судить человека, которого ты только что встретила, и который должен был быть с тобой всю жизнь?

Внутри всё боролось: обида, боль, жалость к себе той, маленькой, одинокой девочке, которая ночами плакала в подушку. Та девочка не знала любви. И сейчас вдруг перед ней женщина, которая могла бы стать её матерью. Но не стала.

– Почему через сорок пять лет? – наконец выдавила Светлана. – Почему не раньше? Почему молчали?

Светлана Викторовна закрыла глаза.

– Боялась. Виновата. Боялась, что не простишь. А потом Лондон, муж… смерть его. Тогда всё вдруг обрушилось. Осталась одна. И впервые поняла, что без тебя я никто.

Не зная, что делать, Светлана сидела молча. С появлением этой женщины полностью перевернулась жизнь и понимание себя в ней. Как ответить на этот вопрос? С одной стороны, хочется узнать, почему только через сорок пять лет она решила найти дочь? А с другой стороны, если она и в самом деле мать, то почему бы не узнать подробности произошедшего, не познакомиться поближе, а главное – попробовать понять её и её поступок.

Молчание было тяжёлое, обволакивающее.

– Хорошо… давайте попробуем, – не зная, к чему это приведёт впоследствии, с трудом выговорила Светлана. – Я не знаю зачем? Но давайте.

Светлана Викторовна вдруг тихо заплакала. Плакала сдержанно, промокая уголки глаз кружевным платком.

Глава 7: «Моё детство – твоя вина»

Тёплый ветер шевелил занавески, пробирался в комнату, где всё ещё витала напряжённая тишина. Светлана смотрела на «мать» и не могла понять, плачет ли та от радости или от страха, или просто оттого, что слишком поздно. Время нельзя вернуть.

– Тебе, наверное, уже сказали, что меня зовут Светлана Викторовна? – сказала хозяйка, стараясь взять себя в руки. – О себе я расскажу позже. Сейчас расскажи ты. О себе. О детстве. О девочках. Расскажи всё?! Я жила, мечтая услышать твой голос.

Светлана долго молчала.

– Вы правда хотите знать? – пристально глядя на хозяйку, сухо спросила Светлана, ухмыльнувшись в душе, как-то зло, нехорошо, ужаснувшись себе и своему поведению. – Хотите знать, как я росла? Как ко мне относились в детстве?

– Да, очень хочу, расскажи всё подробно, с самого детства! – уже немного успокоившись и, внимательно глядя на дочь, твёрдо ответила Светлана Викторовна. – Про себя, про отца. Я всю жизнь мечтала об этом! Мечтала о том, чтобы видеть, как ты росла, как заговорила, как сделала первые шажки. Закрывала глаза и представляла, какой ты стала.

– Вы же всю жизнь следили за нашей семьёй, за мной? – пристально глядя на неё, вставила Светлана.

– Нет, что ты?! Конечно, не всю жизнь, – теребя в руках белоснежный платок, ответила Светлана Викторовна. – Только последние годы после смерти мужа, я заключила договор с адвокатской конторой, и они начали собирать сведения о вас. Поэтому про твою жизнь я совсем ничего не знаю. Расскажи, пожалуйста!

– Мой рассказ не будет приятным, – безжалостно взглянув на Светлану Викторовну, с ели заметной усмешкой, произнесла Светлана. – В детстве у меня мало было радостного. Ведь, как выяснилось, я подкидыш!

– Прости, но я хочу знать, что пришлось тебе пережить в детстве, – прочтя всё во взгляде дочери, произнесла Светлана Викторовна. – Это же из-за меня?!

– Хорошо, что вы это понимаете! Тогда слушайте, – совершенно безжалостно, не подбирая слов, пристально глядя в глаза сидящей перед ней женщине, начала рассказ Светлана: – Я росла в доме, где была чужой. Мама… та, что вырастила меня, никогда не называла меня «моя радость». Никогда не целовала в лоб перед сном. Я была «обязанностью». Всё для брата. А я просто… существовала. Понимаете?!

Светлана Викторовна опустила глаза. Платок в руках дрожал.

– Я была невидимкой. А потом сама по себе. Своё раннее детство я, конечно, не помню. Как заговорила и как пошла, не знаю, и мне об этом никто и никогда не рассказывал! С пяти лет я начала не только помнить, но и видеть, различая в отношении мамы ко мне и брату. Он был любимым ребёнком, его баловали, ласкали. А я только с завистью наблюдала за этим. Подходила к маме в надежде, что и меня сейчас приласкают, поцелуют, но она вставала и уходила.

Хозяйка всхлипнула, но промолчала. А Светлана смотрела в окно, будто слова её не касались. Словно это кто-то другой рассказывает чужую, сломанную жизнь. Только лицо горело, а внутри снова зашевелилось то, что долго было спрятано: обида, злоба, чувство брошенности.

– Я не знала, что значит быть любимой. И вы… вы могли изменить это. Но не сделали. Вы выбрали Лондон!

– Боже… прости! – прошептала Светлана Викторовна, сжав пальцы в платке.

– В пять лет что-то сломалось во мне, – Светлана говорила всё медленнее, всё тяжелее. – Мой день рождения. Было много гостей, взрослых, детей. Дарили ткань на платья. Не игрушки, а ткань! Мне нечему было радоваться.

– Почему не игрушки? – осторожно спросила Светлана Викторовна.

– Потому что игрушек у меня не было, – задержав взгляд на ней, ответила Светлана. – Никогда! – безжалостно, выплёскивая детские обиды, продолжала. – Вдруг появился фотограф. Начали собирать детей, чтобы сфотографировать именинницу. А мама сказала, что мне не в чем. Тогда одна женщина сняла со своей дочери красивое платье и надела на меня. Оно было шикарным, но первое и последнее в моём детстве, – она провела по лицу рукой, отгоняя жалось, но легче не становилось. Обита только нарастала. – И тогда, в том платье, я впервые поняла, что я чужая. На той фотографии я выгляжу не на пять, а на десять. С поджатыми губами, сведёнными бровями. Знаете, что было вечером после того, как гости ушли?

– Что?.. – тихо спросила женщина, сжав платок.

– Мне влетело. За то, что не отказалась фотографироваться. Мама сказала, что теперь надо платить фотографу. Фото спрятано. Я не люблю его. Это первая моя фотография, и на ней чужая, злая, взрослая девочка. Это была я.

– Может, продолжим за чашкой чая или кофе? – робко предложила Светлана Викторовна. – У меня есть настоящий английский чай, свежий…

– Лучше чай, – коротко ответила Светлана, чувствуя, как сохнет во рту.

– Тогда пойдём на кухню. Там… по-домашнему.

Они прошли на кухню, аккуратную и уютную. Светлана Викторовна торопливо разлила чай в красивые фарфоровые чашки с золотой каёмкой, поставила поднос с печеньем, пирожными, конфетами. Всё дорого, изысканно.

– Угощайся, – тихо сказала она, опускаясь на стул.

Светлана, взяв красивую чашку, лишь сделала глоток. Посмотрела на это вкусное изобилие, но есть не хотелось. Внутри всё сжималось от напряжения, от непрожитой боли.

– Рассказывай дальше, пожалуйста, – осторожно попросила мать.

– Хорошо, – Светлана не смягчалась. – С этого момента я начала замечать неодинаковое отношение ко мне и брату. Когда мы с братом подросли, появились домашние обязанности. Только распределялись они несправедливо. Мне всё. Ему почти ничего. Если он что-то не делал, виновата была я. Мама кричала, что я должна была увидеть и сделать за него. И да, мне доставалось. Ремень, крик, упрёки. А он в это время смеялся. Смеялся надо мной!