Светлана Шульга – Дом 108. Живой дневник гармонии (страница 4)

«Были мы домом, очагом, – теперь голос был отчетливым – хриплый старческий.

– Стали памятью и тенью. Хвала Лесной нимфе, явились добрые люди. Быть добру, коль пожаловали».

Я покрылась мурашками и замерла. Голос был без угрозы, без злобы, без интонации и он шел от стен.

– Кто тут?– прошептала я, не поворачивая головы, только глазами рыская от потолка по стенам, окну и по полу.

Ответа не последовало.

– Эй-й-й! – снова осторожно позвала я невидимку, чувствуя, как язык становится тяжелым.

Ничего не происходило. Но появился новый запах: что-то схожее с запахом лесной сырой земли. Голос не повторился. Я пришла в себя, отложила старую тетрадь, обвела глазами комнатку и посмотрела в окно.

За немытым стеклом муж шебуршал и ругался то ли с гипсокартоном, то ли с упрямой травой.

– Воло-о-одя-а-а! – постучала я в стекло.

Он поднял голову.

Нет, точно это был не его голос.

И в тот же миг волосы на моем затылке зашевелились. Я невольно вскрикнула от неожиданности. Так бывает, когда кто-то большой и невидимый касается головы, чтобы погладить. Неловко, по-стариковски, без намерения напугать.

– Эй, там все нормально? – донеслось с улицы.

Я не спешила отвечать. Стояла, окаменев, а по позвоночнику медленно опускался холод.

– Ты чего? – снова раздался голос мужа, и он вошел в комнату. – Все нормально? Чего такая бледная? – муж огляделся. – Холодно тут. И что за запах?

Я хотела ответить, правда хотела. Уже набрала воздуха, чтобы отнекаться или сказать что-то смешное – про пыль, про найденный дневник… Но тут прямо у моего правого уха прозвучало тихое, но уверенное: «Не пужайся, не пужайся. Не из страшных я, а из поживших».

Я отшатнулась так резко, что ударилась спиной о стену. Сердце ухнуло и полетело вниз, в живот, на минуту мне показалось, что земля уходит из-под ног, и я потеряла равновесие.

– Ты чего? Чего? – кинулся ко мне Володя и выбросил руки вперед.

– Ты слышал?

Муж посмотрел на меня удивленно и помотал головой:

– По-моему, на сегодня хватит. Что-то ты, видимо, переусердствовала с гипсокартоном.

Глава 5. Старый дневник

Ветер шуршал вокруг, перебирая высохшие травы и листья, похожие на завивающиеся руны времени. Я снова ступила внутрь дома, но теперь не было ни испуга, ни тревоги, было лишь ожидание. И в груди что-то мягко, едва ощутимо толкнулось.

Я уже поняла, что случилось, но и решила, что не стану сразу открывать эту правду мужу. Ко мне вернулось то, что казалось утерянным навечно. Я с детства умела слышать пространства. Ощущать кожей их прошлое, понимать, каким оно было: тяжелым ли, легким ли.

И в тот миг, когда тишина должна была остаться тишиной, она зазвучала.

Не резко, а глубоко. Как сухое дерево на ветру.

«Пожаловала?! Добро, добро-о-о-о. Не из пужливых, значится», – протянул старческий надтреснутый голос.

Где-то в недрах дома осыпалась пыль, тихо, с шорохом, будто кто-то перелистнул годы. Следом раздался мягкий стук, словно выпал камешек, стены откликнулись глухим эхом, и между этими звуками звучал голос – неровный, хрипловатый, с усмешкой, в которой слышалась долгая пауза молчания.

Я ощутила себя сразу ребенком, потревожившим сон великана, и хозяйкой, которая расправляет плечи, хотя сердце бьется слишком громко для такой тишины.

– Кто здесь? Кто ты?

Слова выскользнули сами – те древние, которыми, возможно, говорил первый страх у порога пещеры.

Дом собирался с мыслями.

«Да уж точно не мышь-труженица, – отозвался не сразу голос. Он прокатился по комнаткам, от стены к стене, чуть дрогнул под потолком и вернулся ниже, гуще. В нем звучала усталая насмешка – так говорят одинокие мудрые старцы, которые долго были заперты с собственными мыслями и вдруг услышали шаги. – Не пужайся, светлоликая писательница… Мы – Дом. И, хвала Лесной нимфе, отныне ваши, добрые люди».

Слово «ваши» оседало в воздухе, как пыль в солнечном луче.

– Наш… или наши… – прошептала я и провела ладонью по холодному камню. – Ты, значит, называешь себя «вы»?

Ответ снова пришел не сразу.

«Мы… Снизу доверху. С каждой вошкотливой мышью на чердаке, с каждым камнем, добытым из горы. Мы – Дом и есть. Каменный. Мудрый».

– Поняла, – выдохнула я.– Значит, ты у нас из этих… из болтливых?

Дом усмехнулся. Я поняла по тому, как скрипнула металлическая балка в основании проема входной двери.

«Не болтливы мы. Мыши у нас смышленые, люди – редкие, а разговоры – по делу, – прокряхтел голос. Я понимающе угукнула. – Долго молчали, знаешь ли… А ты, светлоликая писательница, значится, из этих? Из слышащих?!

– Зна-а-а-ачится, – растянулся мой рот в улыбке. – Как ты славно говоришь. Верно мы тебя назвали – Каменный Старичок. «Значится», «вошкотливая», «пужайся», «светлоликая». Красивые слова, когда-то я такие тоже любила вставлять. Когда-то… – я вздохнула, не стесняясь своей давней печали – Спасибо, конечно, за светлоликую отдельно, но не писательница я давно, так вышло. Хотя странно, откуда ты можешь знать?

«Оттуда», – добродушно пробурчал голос.

Я засмеялась от открытия. Смех вырвался легко, будто из тех уголков души, где давно никто не пел, не танцевал, не слушал и не рассказывал сказки. Муж с улицы что-то прокричал, но я пропустила его возгласы мимо ушей. Таким бесценным оказалось возвращенное умение слышать то, что тебе говорят не только люди, но и дома́! Когда-то давно мне было страшно и стыдно открывать эту тайну. О ней никто не знал. Я хранила ее, как дети хранят мелкие стеклянные драгоценности в заветных шкатулках. Иногда я заглядывала в свою шкатулку, но чем старше становилась, тем реже доставала ее и, наконец, забросила и забыла. Володя был первым, кому я открыла такую свою странность. Он не рассмеялся и не испугался. Мне было просто довериться именно ему. И я снова достала шкатулку, но драгоценности, что лежали в ней, давно забытые, перестали сверкать и, судя по всему, утратили волшебную силу.

И вот я снова, после нескольких десятков лет, слышу!

– Как давно я не слышала! Интересно, почему ты со мной заговорил?

«Всегда мы говорили, некому было слушать. А ты не вторглась, ты прикоснулась. Хвала Лесной нимфе. Шагнула внутрь осторожно, опасливо, чтоб не спугнуть нашу тишину. Любим уважение».

Я обвела взглядом комнату. С вымытыми окнами рассматривать ее стало много приятнее и интереснее: бледно-серые выцветшие голые стены в пятнах старого времени, вздувшийся дощатый пол, невысокие потолки. И все волшебным образом казалось живым, как будто мы действительно стояли здесь вдвоем, два странных существа из разных времен.

И в тот миг я почувствовала: наш старый дом – не просто место. Это мой новый собеседник, мудрый, старый, но озорной сказочник. И не мы выбрали его, а он выбрал нас.

И если прислушаться – он умеет любить, смеяться, шутить, вести диалог. Но главное – хранить и сохранять. Я стояла в тихом полумраке и совершенно отчетливо слышала, как дом улыбается, и понимала: тот старый дневник, что я нашла несколько дней назад – его дар.

Он стал первой драгоценностью, подаренной Каменным Старичком.

Теперь я часто слушала, о чем скрипит дом, и вычитывала, и изучала дневник: красивый почерк с изящно закрученными хвостиками букв «р», «т», «щ»… Линии скругленные, живые, сочные, словно вчера нарисованные. Вокруг рисунков короткие заметки: «Розмарин держит память, когда человек теряет нить. Положи 108 листиков в чай». «Вербена очищает не дом, а голос в доме. Возьми 108 веточек и зажги со свечами».

И дальше в разных контекстах замечания про 108 рассадок, 108 дней.

– Позже будешь изучать, работы много, – улыбался муж моей находке и моему вниманию к ней.

Женская рука писала – было очевидно. Возможно, та же рука, что когда-то лепила глиняные фигурки, которые стали находиться с периодичностью – фигурка в неделю.

Через месяц или два дневник был отложен, дом мы полностью очистили от старости, и начались работы в саду.

Слово красивое – «сад». Но если быть откровенной до конца, то, что было вокруг Каменного Старичка, лишь с огромной натяжкой могло называться садом.

Несмотря на зиму, работы шли сложно.

Через густо переплетшиеся колючие кустарники акации и дикой розы вверх вырастали такие же заброшенные фруктовые деревья. От неухоженности их плоды давным-давно измельчали, стволы покрылись лишайником и плющом, когда-то густые кроны поредели и жалко шелестели на ветру.

Весь сад выглядел так, будто кто-то однажды раскидал семена, приговаривая: «Пусть все растет, как знает», – и, не дожидаясь результата, уехал в неизвестном направлении.

Первое, за что мы взялись – за отживающие свой век деревья.

Вырубали корявые рослые акации, а дом смотрел. Расчищали вокруг него заваливающиеся разрушенные стволы, давно потерявшие силу жизни, а дом пыхтел и вздыхал.

Мы выкорчевывали древние пни, и дом слегка приподнимал бровь.

Но как только мы дошли до голых розовых кустов, дом забурчал, словно мы нарушили негласный устав его старых стен, и ржавые двери заскрипели.

В такие моменты я посматривала на Каменного Старичка и ждала, что вот-вот он, как избушка на курьих ножках, встанет и уйдет в лес. Дом кряхтел. Я узнавала его скрип по фирменному «хвала Лесной нимфе!».

Вечерами мы валились от усталости, но не останавливались.