Светлана Шевченко – Счастье за печкой. Сборник (страница 3)

– Назло, – бормотала Лера. – У меня хорошо получается делать назло, – кивнула себе и добавила, – на том и живём и добиваемся, несмотря и вопреки!

***

Решения так и не было, кофе остыл, а открытые голые коленки начали отдавать синюшным оттенком: всё-таки конец августа, и с озера ветерок вполне прохладный. Лера резко потёрла замёрзший нос, поднялась и побрела к домику, глядя под ноги и бормоча расстроенно, что даже насладиться вот этим всем она не может. Потому что ответственная. Всю жизнь. За всех. И за подругу тоже. С тех самых пор, когда пришла Маруська в их восьмой класс. Такая робкая, болезненная, тоненькая. И Лера тут же решительно взяла её под свою защиту и опеку. И удивлялись, конечно, этой дружбе окружающие. Категоричная, решительная, вечно готовая к любой революции Лера и ласковая, избегающая любых конфликтов Маруся. Одна – спортивная, ловкая, выносливая. А вторая – вечно освобождена от физкультуры и способна получить травму, даже если будет просто стоять на ровном месте. И пропала бы в их буйном и бурном классе Маруся, как пить дать, пропала бы, если бы не Лера, которую даже самые отчаянные парни не рискнули бы задирать, а самые строгие учителя не спешили вступать в дискуссию.

***

К апартаментам пошла, забрав большой круг, успела рассмотреть беседку и всё-таки подумала, что завтра с утра надо бы вытянуть сюда Маруську кофе пить и сходить в большой дом – спросить про завтрак. При мысли о завтраке в животе буркнуло, и воспоминания о вчерашней трапезе с домашними вкусностями заставили чуть ускорить шаг. Лера тряхнула головой и громко сказала:

– Нежным! Нежным светом! – И пропела, отчаянно фальшивя: – утро кра-а-асит нежным светом, – набрав воздуху в грудь и сделав шаг, огибая дом, – стены дре-е-евнего Кремля!

Осеклась, заметалась, как заполошная курица, тряся и размахивая чашкой с кофе. Во дворе домика, напротив двери, ближней к озеру, стоял мужик.

– Привет, – сказал мужик и хмыкнул.

– Драсьте, то есть, здравствуйте, – окончательно растерялась Лера.

Мужик зато не терялся, а рассматривал Леру. Она прекратила пытаться пригладить кудри буйны, начала суетливо и неуклюже запахивать треклятый кардиган. И всю себя представила – с синюшными коленками, нелепыми кокетливыми пижамными шортиками и грудью в вырезе: «Вот пропасть!».

Мужик, продолжая рассматривать и ухмыляясь, спросил:

– Соседи? – кивнул на их с Маруськой дверь.

Лера, понимая, что позор уже случился, тоже начала в открытую рассматривать мужика. Кивнула, мол, да, соседи. И почему-то начала оправдываться, что заблудились вчера.

Во-первых, мужик был большой. Ну или крупный. Во-вторых, он был в футболке и шортах, и на футболке, на груди, было мокрое пятно пота, видимо, спортом занимался. Бегал? В-третьих, и тут Лера вспыхнула, мужик был притягателен. Не красивый, нет. Красивый – это Маруськин Максим. Или Митя, последний Леркин поклонник, который был отправлен на всё четыре стороны аккурат в Новый год.

«Брутальный», – вспомнила Лера слово. «Не в моём вкусе», – зачем-то тоже подумала. Распрямила плечи, разжала пальцы, комкавшие на груди расползающийся кардиган, и, напустив на себя свой самый любимый вид, неприступный, деловой и слегка высокомерный, потопала мимо. Уже у двери не удержалась и обернулась. Да! Он смотрел ей вслед и махнул рукой, когда Лера оглянулась.

***

Маруся прокричала из душа, что им продуктов кучу принесли, и Лера двинула в кухню. На столе стройной пирамидкой стояли контейнеры, заполненные едой, а рядом на стуле стоял деревянный ящик, и там тоже были продукты. Когда Маруська появилась в дверном проёме, Лера уже покончила с разбором, заварила чай и накрывала на стол. От обычного чая отказалась в пользу травяного, который был в ящике. Бумажных пакетов с травяным сбором было два, от руки на них было написано: «утренний» и «вечерний», а на наклейках, уже печатных – перечень трав.

– Давай, садись, смотри, какая вкуснотища! – командным тоном велела Маруське и, чтобы не касаться пока острых вопросов, продолжила, – прикинь, мы тут не одни. Ну, в этом доме. Я кофе на берегу пила, а потом мужика встретила, – Добавила, уже уплетая бутерброд со свежим ароматным домашним белым хлебом и куском буженины (конечно, домашней!).

Маруська вяло кивала и крошила хлеб и сыр своими тонкими и трепетными пальцами. Только ресницы подрагивали. Подавляя раздражение на подругу, Лера бодро продолжала.

– Ты знаешь, я подумала, что можно и не ехать в пансионат, если нас отсюда не выгонят. Ты как?

Маруся неопределённо повела плечом.

– Маруська, хватит страдать! – наконец в сердцах сказала Лера. – Я всё понимаю, я понимаю тебя, но так нельзя!

Маруська переместила взгляд на свои пальцы.

– Всё, – Лера решительно поднялась, – я так не могу. Я привезла тебя сюда. Я повелась на этот бред только ради тебя, понимаешь? Теперь ты убедилась, что никакой бабки, ведьмы, ничего подобного тут нет. И я тебя очень прошу, Мар, прекращать искать других шарлатанов! Или можешь не прекращать, но уже без меня.

– Мы же не спрашивали, Лерочка. Ты не дала вчера спросить. Ведь кому-то она помогла, Александра Николаевна.

– Тьфу, ты, пропасть, – вскочила Лера, – Да это… Слухи, понимаешь! Ты даже не знаешь эту «знакомую знакомых».

Маруся молчала, и Лера молчала тоже, борясь с самой собой. Хотелось задержаться здесь и просто побыть оставшиеся дни в покое. Но Маруськина упрямая сумасшедшая идея злила так, что хотелось чем-нибудь в стену запустить.

– Мы уезжаем, – сказала сухо и начала собирать со стола посуду.

– Нет, – тихо и твёрдо ответила Маруся. И в ответ на недоумевающий взгляд добавила, – ты можешь ехать. Прости, что втянула тебя в это, но я останусь.

Лера вытаращилась на подругу:

– Ты с ума сошла? Что я Максу скажу?! – спросила, повышая голос и сдерживаясь, чтобы не закричать.

– Ничего. Я Максу сама всё скажу. Мне надо хотя бы спросить у Александры Николаевны. Нет так нет. Побуду тут.

Лера опустилась на стул, вдохнула поглубже и сделала строгое лицо, чтобы начать уговаривать, но Маруська выставила перед собой руки, будто защищаясь, и скороговоркой заспешила:

– Нет, нет, нет, Лерочка, пожалуйста, не надо. Не говори ничего. Я всё решила, – говорила быстро-быстро, тихо, почти шепча, а когда поняла, что подруга не перебивает, заговорила уверенней и громче. – Да, ты права, на знахарку Александра Николаевна не похожа. Но ты сама говорила, мне надо поставить точку и жить дальше.

У Маруськи трогательно покраснел кончик носа, глаза увлажнились, и она продолжила, смахивая срывающиеся слёзы тонкими пальцами.

– Я побуду здесь. И точку поставлю здесь. Я сама себе это обещала, – и горько, как старики обращаются к молодым, рассказывая про страшные прожитые годы, отчеканила, – никогда не говори, что ты меня понимаешь. Ты не можешь понимать, – и, несмотря на протестующий и возмущённый Лерин взгляд, припечатала, – да.

Лера так и осталась стоять с открытым ртом посреди кухни. Подменили Маруську, что ли? Чаёчки травяные в голову ударили? И прислушиваясь к себе, понять не могла: сердиться ей или нет? Эта тема – табу! Не обсуждали, конечно, и не говорили вот так: табу, и точка! Но после той ссоры про бездетность одной и материнство другой тему обходили десятой дорогой!

***

Та первая и единственная их ссора была безобразной. Маруся говорила, что Лера не понимает и не может понять вот уже шесть лет продолжающихся попыток родить ребёнка: две замершие беременности, а потом вообще тишина. Потому что Лера – счастливая мать. Ух, как тогда Лера злилась. У подруги есть всё, всё абсолютно! Любящий муж – умница и красавец, деньги на блюдечке с золотой каёмочкой, родительская семья – полная чаша, ничего можешь не делать, только живи и радуйся! А ей, Лере, всё достаётся каторжным трудом! И сына она растит одна! То есть с матерью, но ещё неизвестно, что лучше! «Как ты смеешь упрекать меня в сомнительном счастье быть матерью?!», – шипела Лерка зло.

А Маруся, распахивая свои дивные глазищи, спрашивала: «А ты разве сейчас не попрекаешь меня?! Что мне досталась такая жизнь, и я её не выбирала! Ты бы хотела, чтобы я родилась в другой семье? Чтобы у меня не было Макса?».

Даже сейчас, спустя два года, холодеет внутри. Они смотрели друг на друга, как будто не узнавая. Как будто не было долгих лет дружбы, связи, что крепче кровной.

Маруся спросила: «Это зависть, Лера?». Пытаться объяснить, что Лера имела в виду совсем другое, было бессмысленно, потому что Леркин монолог именно так и выглядел – наипошлейшей банальной завистью. Лера сказала только: «Нет». И Маруся ушла.

Мирились тяжело. Лера долго не понимала, что сказать подруге, и та тоже не делала попыток поговорить.

Смогли. Ревели, исповедуясь и каясь, смеялись над собой, но смогли. И с тех пор стали честнее, но бережней друг к другу. Старательно не касались темы «кому живётся лучше».

***

Маруся в комнате возиться перестала, и Лера решительно двинулась мириться и договариваться.

Договорились остаться здесь, если хозяева не против. Лера заикнулась было про «не позорь меня расспросами про ведьму», но заткнулась, встретив упрямый Марусин взгляд. Махнула рукой, мол, пропади оно всё, и для себя решила, что будет отдыхать! И сердце радостно ёкнуло, что вот завтра она снова будет пить кофе или этот волшебный утренний чай на берегу. И Марусю ни за что не позовёт: из вредности, так то!