Светлана Романова – Держись, Радость моя! (страница 4)

Я полюбила просыпаться и выходить в сад. В дождь — подолгу сидеть на террасе, вдыхая влажный, свежий воздух. В солнечный день — устроиться в тени в шезлонге и завороженно следить за трепетанием листвы.

Мир вокруг кипел скрытой прежде жизнью: по веткам скакали белки, по вечерам в траве шуршали ежи, птицы пели и вили гнезда, а где-то в кустах яростно дрались коты. Мне открылось множество нюансов, которые раньше я не ценила. Каждая травинка и луч солнца казались важным посланием, подтверждающим: все идет так, как должно.

Когда мы перебрались за город, Маргарита Вениаминовна стала регулярно наносить нам визиты. Прошлые годы, пока дача пустовала, она тут не появлялась, но теперь наезжала без предупреждения, не считаясь с тем, что у нас могут быть свои планы и дела. Дима пропадал на работе, и заботы по гостеприимству выпадали на мою долю.

Однако я не возражала, видя в этих бесконечных часах шанс наконец достучаться до свекрови. Мне хотелось верить, что мы станем ближе — ведь за четыре года лед так и не растаял, несмотря на все мои попытки стать для нее «своей».

Я не забыла ранившую меня фразу, которой она «приветствовала» новость о беременности, и не простила ее. Но осознанно отодвинула обиду на задний план. Понимала: выбора у меня нет. Маргарита Вениаминовна оставалась единственной бабушкой моих будущих малышей. Мне хотелось надеяться, что с их появлением ее каменное сердце смягчится.

Понимала, что никогда не стану для нее дочкой, как для Анны Ефимовны, — впрочем, на это и не претендовала: вторая свекровь — полная противоположность первой. Правда, Маргарита Вениаминовна не баловала заботой не меня, но и старшего сына Диму. Ничего, убеждала я себя, зато у кое-какой сладкой парочки получится найти подход к своей бабушке.

И не сдавалась.

Однако и у Маргариты Вениаминовны был свой кумир, при взгляде на которого ее глаза начинали сиять, а лицо смягчалось. Все самые теплые чувства предназначались ее младшенькому, Грише. Вот он, кстати, был рад нашей новости. Бурно приветствовал новость и поднял за нее тост.

Свекровь часто оставалась у нас на пару дней. При этом вела себя так, будто заселялась в отель «все включено». Мне было не жалко для нее еды, но случай с тирамису задел за живое.

Я приготовила его специально к приезду Лины, вложив в это творение все вдохновение. Однако свекровь, обнаружив лакомство в холодильнике, съела его, не посчитав нужным спросить разрешения. Меня покоробило такое бесцеремонное поведение. Но я закрыла глаза: конечно, та половина дома, которую она переписала на Диму, стоила несоизмеримо дороже этого десерта.

Я не умела долго таить зла и принимала Маргариту Вениаминовну со всем радушием, посвящая ей целые дни. Свекровь по-прежнему вываливала на меня затянутые, нудные истории, где главной героиней всегда была сама. Рассказчиком она была посредственным. Мельчайшие детали меня утомляли, монотонная речь усыпляла, но я стоически слушала ее, подкладывая лучшие кусочки, подливая чай и укрывая ее ноги пледом.

Я намеренно развивала наши отношения, мечтая о крепком семейном клане, где было бы уютно и старым, и малым. Когда работала, времени на это катастрофически не хватало. Пришла пора наверстать упущенное.

Раньше династия казалась мне незавершенной, а я не чувствовала себя полноценной женой и невесткой. Мне казалось, что разочаровываю этим Маргариту Вениаминовну. Но, став беременной, успокоилась: моей умной и утонченной свекрови, потомственной интеллигентке, будет с кем разделить свои интересы.

Я поморщилась — вспомнить противно, как безапелляционно и совершенно не интеллигентно Маргарита Вениаминовна заявила: «На меня не рассчитывайте».

Мне и в голову не приходило превращать ее в обслуживающий персонал или сваливать на нее уход за младенцами: просить менять подгузники или варить кашу. У меня хватит ума и ресурсов, чтобы нанять профессиональную помощницу.

Я снова поморщилась. Сижу и оправдываюсь за ее несправедливое подозрение в моем иждивенчестве. Черт, я с семнадцати лет полагаюсь только на саму себя, а тут.. навесили на меня унизительный ярлык.

Однако мне без нее не обойтись, в этом она права.

Предназначение единственной бабушки в ином — любить и быть любимой. Кому, как не ей, заядлой театралке, посвящать следующее поколение в мир прекрасного? Она оттает и станет для внуков мудрым проводником в мир знаний и искусства. Я представляла, как Маргарита Вениаминовна будет выискивать редкие спектакли и концерты, чтобы погрузить их в атмосферу искусства — ту стихию, где она чувствовала себя как рыба в воде.

Бабушка не сможет не поделиться с ними тем нематериальным богатством, которым владеет столь щедро. Ей наверняка будет в радость прививать им вкус, учить слышать музыку и постигать те тонкие материи, в которых мой уровень не сравнится с ее мастерством. Дима тоже мог бы этим заниматься, но его вечная занятость вряд ли позволит уделять детям время, а для Маргариты Вениаминовны эта роль стала бы идеальной.

Я предвкушала, как она станет читать крохам интересные книжки и вместе рассматривать иллюстрации. Представляла: бабушка сидит в центре, а с каждой стороны к ней прижимаются малыши. Эта умилительная картина помогала подавлять зевоту и сохранять внимательный вид, пока я изнемогала от нудных монологов свекрови.

Чем теплее становилась погода, тем чаще на дачу заглядывал Гриша. Он, очевидно, координировал свои визиты с матерью, так как никогда с ней не пересекался. Каждый раз его сопровождала новая спутница. Поток девиц сливался в карусель. Вероятно, его душа требовала постоянных перемен.

Однако в одном он сохранял редкое постоянство — в крайней запущенности. Брат выглядел расхлябанным, а его рубашки — изжеванными.

Обычно парочка являлась без предупреждения и без лишних светских любезностей запиралась в свободной половине дома. Обычно они входили с противоположной стороны и не считали нужным поздороваться. И исчезали, не прощаясь.

Гриша разыскал в сарае и навесил тонкую дверь в проеме щелястой перегородки между нашими кухнями. Когда я видела ее закрытой, понимала, что у нас гости.

Дверь не служила ему преградой, когда он рыскал по нашим шкафам в поисках провизии, а главное — спиртного. Гриша воспринимал дачу как личную собственность, и это касалось всего, что там находилось, включая продукты. После его набегов оставались пустые бутылки из-под вина, купленного Димой на неделю, и опустевший холодильник. В раковине громоздилась грязная посуда.

Самым омерзительным был тяжелый запах: Гриша дымил в доме, не считаясь с моим положением. Я пыталась проветрить прокуренную террасу, настежь открывая окна, но едкий дух, казалось, намертво въедался в занавески. Грише в голову не приходило захватить с собой что-нибудь или убраться. В качестве компенсации за стол и кров он иногда приносил букет ромашек, сорванных по дороге со станции.

Пробовала поговорить с ним — он мило улыбался, а при следующем посещении ситуация повторялась. Когда с плиты несколько раз исчезали блюда, с любовью приготовленные для Димы, я разозлилась. Подобная беспардонность задевала: как можно съесть чужой ужин? Возникла дилемма: и ссориться не хотелось, и терпеть подобное было нельзя.

Преодолев брезгливость, я перетащила шезлонг ближе к воротам, соорудив наблюдательный пункт. Стоило Грише с подругой зайти в калитку, бросалась прятать провизию. Заносила кастрюли в спальню и задвигала под кровать. Ощущала себя при этом так, словно я ворую чужое, а не наоборот.

Не находя моих кулинарных изысков, братец шарил по ящикам: таскал картошку или яйца, либо, обнаружив сыр и колбасу, готовил сэндвичи. Я ворчала, но терпела — не желала портить отношения. По крайней мере, Диму по возвращении с работы ждал горячий ужин, а не перекусы.

В остальные дни, свободные от визитов родственников, я была предоставлена самой себе и наслаждалась свободой. Но, увы, понимала: это ненадолго.

Подобный досуг входил в диссонанс с моей жизненной установкой — вылезти из нищеты и оставаться независимой. Муж регулярно получал зарплату, но не «деньги». Дополнительные проекты отнимали у него уйму времени, но существенного увеличения доходов не приносили. Пока основной добытчик, то есть я, была придавлена тяжелым животом, мы медленно сползали в финансовый кризис.

Экзотическая птичка. июнь 2005

В начале июня Гриша возник на пороге с очередной девицей. Когда они вошли в калитку, я читала в шезлонге у крыльца. Отложив книгу, поздоровалась, а сама лихорадочно соображала: необходимо срочно встать и спрятать вино и запеченную баранью ногу, которую недавно извлекла из духовки. Она остывала у открытого окна, и манящие запахи чеснока и поджаристой корочки перекрывали аромат пионов, росших под подоконником.

Пока я с трудом выбиралась из низкого кресла, Гриша поднялся на крыльцо, но девушка притормозила, растянула губы в улыбке от уха до уха и пропела тонким голоском, который резко контрастировал с ее крепко сбитой фигурой:

— Приииииивеееет!

Получилось чересчур сладко. Меня царапнул и фальшивый тон, и не менее фальшивый оскал, которые никак не вязалась с ее цепким взглядом — в нем напрочь отсутствовало дружелюбие. Она возвышалась надо мной, как гора: я была ниже сантиметров на десять и ощущала себя мелкой.