Светлана Подклетнова – Сага Вильярионов: Сердце повелителя (страница 4)
«Нет, – сурово сказала я себе. – Это должно закончиться. Сегодня. Я принцесса. У меня есть долг. Я пойду на эту глупую прогулку, буду улыбаться и говорить о цветах».
Я сделала шаг в сторону зимнего сада. И тут услышала за спиной обрывок разговора двух служанок, вытиравших пыль с ваз:
– …а Ленна-то, говорят, герцог сегодня в наказание на конюшню отправил. Весь день убирать навоз за лошадьми будет.
– За что?
– Да кто его знает. Задумался, что ли, на тренировке. Герцог строгий…
Всё. Все мои благие намерения рассыпались в прах. Сердце ёкнуло – не тревогой, а чем-то горячим и острым. Он наказан. Он один в пыльной, пропахшей потом лошадей конюшне. В такую жару.
Я резко развернулась. Фрейлина Элвис, следовавшая за мной в трёх шагах, чуть не налетела на меня.
– Ваше Высочество? В зимний сад не этой ли дорогой…
– Я передумала, – сказала я, и голос мой прозвучал чересчур резко. – Мне… нужно проверить нового жеребца отца. Он прибыл вчера.
– Но принцесса, ваш наряд… такая жара… Да и герцогиня ждёт!
– Пусть подождёт! – вырвалось у меня. Я никогда не позволяла себе такого тона со слугами. Элвис отшатнулась, глаза её округлились. Я тут же пожалела, но отступать было поздно. «Он наказан. Он один». Эти слова мантрой стучали в висках. – Я просто быстро сбегаю и вернусь. Не отходите далеко.
Я почти побежала по коридорам, срываясь с намеченного маршрута, как сорвалась с него моя воля. Я не думала о последствиях. Я думала о том, чтобы увидеть его. Хотя бы краем глаза. Убедиться, что с ним всё в порядке. Это было глупо, безрассудно и совершенно необходимо.
Конюшни находились в дальнем конце каретного двора. Чтобы добраться туда, нужно было пересечь открытое пространство, залитое палящим солнцем. Я выбежала из-под арки, и жар обрушился на меня тяжёлой, удушающей волной. Пыль взметнулась из-под моих башмаков. Я бежала, не чувствуя ни духоты, ни того, как тяжёлое парадное платье прилипает к спине. В голове был только один образ: он, склонившийся над скребницей в полутьме.
Я ворвалась в длинное, пропахшее сеном, кожей и животным теплом помещение. Прохлада после улицы ударила в лицо. Несколько конюхов, копошившихся у стойл, обернулись и замерли с открытыми ртами, увидев раскрасневшуюся, запыхавшуюся принцессу с растрёпанными от бега волосами.
– Ваше… Ваше Высочество?..
– Я… я посмотреть на нового жеребца, – выдохнула я, пытаясь отдышаться и сделать вид, что так и было задумано. – Где он?
– В конце, в отдельном боксе, ваша милость, – пробормотал старший конюх. – Но вы же… может, отдохнёте сначала, воды попьёте?
– Нет, – коротко бросила я и пошла по проходу, стараясь не спотыкаться о разбросанную солому.
Он был здесь. Я почувствовала это ещё до того, как увидела. Воздух будто изменился, стал гуще. И тут я заметила его. В самом дальнем, тёмном углу, где чистили сбрую. Он оказался не один. С ним был герцог Тарриан.
Я замерла за стойлом, прижавшись к грубой древесине. Они не видели меня. Герцог говорил что-то тихо, но жёстко, тыча пальцем в разобранные удила. Ленн стоял, опустив голову, но не сгорбившись. Его спина была прямее, чем у любого придворного на балу. Он молча кивнул в ответ на слова Тарриана. Не оправдывался. Не ныл. Просто принял.
Тарриан что-то ещё сказал, развернулся и ушёл в другую сторону конюшни. Ленн остался один. Он вздохнул, почти неслышно, и поднял голову. Его взгляд упал на луч пыльного света, пробивавшийся сквозь зарешеченное окно. И на его лице, обычно таком сдержанном, я увидела… усталость. Такую глубокую, взрослую усталость, которая не должна быть на лице мальчика. И что-то ещё. Одиночество. Острое, как лезвие.
Птица в моей груди взметнулась и забилась в истерике. Мне захотелось подбежать к нему. Сказать… я не знала что. «Мне жаль»? «Я здесь»? Это было безумием. Я стояла, потная, с пылью на подоле дорогого платья, и смотрела, как он берёт тряпку и начинает методично, с каменным лицом, вытирать металлические части сбруи.
Я так и не подошла. Не посмела. Я украдкой наблюдала за ним ещё несколько минут, а потом так же тихо, как пришла, выскользнула обратно на палящее солнце.
То ли давешний дождь, то ли постоянно напряжённые нервы – но что-то во мне сломалось. К вечеру у меня запершило в горле, а к ночи поднялся жар. Тело ломило, в голове гудел туман, солнце за окном давно сменилось тьмой. Ко мне вызвали лекаря. В бреду мне мерещились его полные усталости глаза. Я бормотала что-то о солнце и конюшнях. Мама сидела у моей кровати, её лицо было жёстким от беспокойства и… разочарования.
Наутро, когда жар немного спал, в комнату вошёл отец. Он выглядел серьёзным и озабоченным.
– Лира, – начал он мягко, но твёрдо. – Ты понимаешь, что натворила? Ты, наследная принцесса, бегала одна по жаре, в служебные помещения, слегла… Из-за чего? Из-за коня?
Я молчала, глядя на свои руки, что лежали поверх одеяла. Лгать ему прямо в лицо я не могла.
– Я… мне было нужно проверить, – пробормотала я.
– Проверить можно с охраной и без этой сумасшедшей гонки, – папа сел на край кровати. – Элвис говорит, ты была странная последние дни. Рассеянная. Я думал, Академия тебе на пользу. Но, видимо, я ошибся.
Сердце у меня упало. Я уже понимала, какими будут его следующие слова. Попыталась его остановить:
– Папа, нет… я…
– Ты ещё ребёнок, Лира. И ты – наследная принцесса нашего королевства. Единственная наследница. Твоё здоровье, твоя безопасность – важнее любых уроков. Пока ты не научишься благоразумию, занятия будут проходить только во дворце. Мы вернёмся в столицу, как только ты окрепнешь.
Протест, мольба, отчаяние – всё это поднялось во мне комом. Но я знала этот тон. Решение было принято. Его не оспоришь.
Через неделю, когда я ещё была слаба, но уже могла сидеть в карете, меня увозили из Академии. Я сидела у окна, завернувшись в лёгкую шаль, и смотрела на удаляющиеся шпили. Солнце, мой невольный союзник в моей провальной авантюре, светило всё так же ярко.
И тут, на самой дальней стене, окружавшей Академию, я увидела одинокую фигуру. Невысокую, в сером. Он стоял неподвижно, глядя на наш кортеж. Расстояние было огромным, я не могла разглядеть его лица. Но я
Карета повернула за поворот, и его фигура скрылась из виду. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. В груди не было ни боли, ни даже тоски. Была пустота. Холодная, огромная пустота, в которой эхом отдавался звон того самого хрустального бокала. Только теперь он звучал как погребальный колокол.
Игра в охотника закончилась. Меня увезли из леса. Но моя непойманная добыча – его образ, его взгляд, его одинокая фигура на стене – навсегда осталась со мной. Запертая внутри, вместе с этой новой, ледяной пустотой. И с пониманием, что я сама, своим безрассудством, отрезала себя от того единственного места, где он был.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ТОСКА
Глава 4. Узоры из пыли
Дворец встретил меня не просто стенами. Он встретил меня тишиной. Не мирной, а густой, выглаженной, как дорогая бархатная подушка, на которую аккуратно уложили мою прежнюю жизнь и придавили крышкой. Шум Академии, гул голосов в столовой, скрип перьев в библиотеке, отдалённые крики с тренировочных полей – всё это сменилось мерным тиканьем напольных часов в коридоре, шелестом страниц, которые переворачивала фрейлина, и приглушёнными шагами слуг в войлочных тапочках.
Мои дни обрели железный ритм, выверенный до минуты.
Утро: История с магистром Вейлоном. Сухой, как осенний лист, старик, который видел в королях и битвах лишь схемы для запоминания. Я слушала, кивала, отвечала безупречно. А в голове примеряла каждую тактическую дилемму, каждое решение полководца: «А что бы сделал
День: Языки. Староэлевейнский, торговое наречие, моркраунский диалект. Учитель хвалил мой слух и память. Особенно легко мне давался моркраунский. Гортанные звуки, которые другим резали слух, ложились на язык будто родные. Я ловила себя на том, что вполголоса повторяю старые пастушьи песни, которым учил нас преподаватель, и в груди снова щемяще отзывался тот самый звон. Я стала искать книги о Моркрауне. Не официальные хроники, а записки путешественников, сборники легенд, описания обычаев. Я изучала их, как шпион, искала в них… его. Отзвук той земли, что взрастила его суровую прямоту.
Вечер: Музыка и «изящные искусства». Арфа стояла в углу комнаты как укор. Я касалась струн, и они издавали правильные, благородные звуки. Но музыки не было. Была техника. Я играла сложные сонаты, а в ушах стояла тишина его взгляда. Герцогиня Амелия пыталась научить меня вышивать гербы. Иголка в моих пальцах становилась непослушной, а взгляд раз за разом соскальзывал на узор из причудливых корней на обложке книги по геральдике – я выпросила её из библиотеки. Это дерево казалось мне бесконечно более живым и важным, чем стебли роз на канве.
Физически я была здесь. В солнечных залах, за столом, уставленным фарфором. Но внутренне – я была там. В пыльном луче света в конюшне. У его ног, где лежала разобранная сбруя. На стене, с которой он смотрел мне вслед.