Светлана Подклетнова – Сага Вильярионов: Сердце повелителя (страница 5)

Отец наблюдал. Он видел мою безупречную учёбу и моё ледяное отстранение. Иногда за обедом он пытался завести разговор:

– Герцог Тарриан прислал донесение. Говорит, на границе снова неспокойно. Кассиан усиливает патрули.

Я поднимала глаза от тарелки.

– Кассиан боится, – говорила я, и мой голос звучал ровно, безразлично. – Усиление патрулей – это демонстрация силы, которая нужна тому, кто чувствует слабость. Он тратит ресурсы на показную мощь. Это ошибка.

Отец смотрел на меня с невыразимым чувством – смесью гордости и тревоги.

– Ты стала много читать о военном деле, солнышко.

– Чтобы понимать мир, в котором я буду править, нужно понимать, как его ломают и как собирают, – парировала я, снова отводя взгляд к окну. Это была не детская обида. Это была позиция. Я строила стену из собственной компетентности, за которую можно было спрятать кровоточащую рану.

Мама пыталась иначе. Она приходила в мои покои, садилась рядом, гладила по волосам.

– Тебе скучно, Лира? Хочешь, устроим небольшой приём? Пригласим молодых дворян? Граф Элдрин привёз своего сына, он всего на два года старше, очень воспитанный мальчик…

– Нет, мама, спасибо, – я отвечала с холодной, вежливой улыбкой. – У меня завтра сложный урок по экономике. Мне нужно подготовиться.

Молодые дворяне, их напудренные парики, заученные комплименты и робкие взгляды вызывали во мне лишь острую, почти физическую тошноту. Рядом с их картонным совершенством призрак того молчаливого, неудобного, настоящего мальчика становился лишь ярче.

Самым страшным были ночи. Не потому, что было темно. А потому, что исчезал последний контроль. Во сне ко мне приходили не образы, а ощущения. Я не видела его лица. Я чувствовала тепло – то, что исходило от его плеча в пыльном луче солнца. Я чувствовала запах – смесь кожи, конского пота, чистого металла и чего-то горького, похожего на дым. Я слышала не голос, а ритм – ровное, спокойное биение сердца, которое почему-то казалось знакомым, будто я засыпала под этот стук ещё до рождения.

А потом приходило другое чувство. Потеря. Острая, режущая, как если бы у меня отняли часть легкого, и я не могла дышать полной грудью. Я просыпалась с этим чувством, с одышкой и с мокрым от слёз лицом. И лежала в темноте, глядя в потолок, пока ледяная маска принцессы не собиралась обратно по кусочкам.

Однажды утром, разбирая старые книги в библиотеке, я нашла в одной из них засохший цветок. Простенький синий колокольчик, давно утративший цвет и запах. Кто-то когда-то давно использовал его как закладку. Я взяла его в руки, и что-то дрогнуло во мне. Это было хрупкое, ненужное свидетельство чьей-то мимолётной привязанности. Чьей-то тоски.

Я не выбросила его. Я аккуратно положила в маленькую серебряную шкатулку для украшений. Теперь у меня было два сокровища: сухой цветок и призрачный образ мальчика в сером. Оба одинаково недосягаемые. Оба одинаково мои.

Я училась. Я взрослела. Я становилась идеальной принцессой с холодным умом и безупречными манерами. Но под этим идеальным слоем, как под гладью замёрзшего озера, клубилось и росло что-то иное. Не детская инфантильная грусть. Тоска. Тоска по чему-то, что я едва успела коснуться и тут же потеряла. Тоска, которая не ослабевала, а закалялась, превращаясь в стальную струну, натянутую где-то глубоко внутри. Она не звучала. Она вибрировала. Тихим, неумолимым гулом, напоминанием о том, что где-то там, за стенами дворца, существует другая правда. И моё место – рядом с ней. Рядом с ним.

Просто пока что все дороги к этой правде были наглухо заперты. А ключ – та самая одинокая фигура на стене – оставался по ту сторону.

Глава 5. Беспокойная кровь

Сны стали моими тайными союзниками и мучителями.

Днём я была прилежной ученицей. Отвечала чётко, держала спину прямо, а мысли в строгом порядке. Но ночью этот порядок рушился. Время в снах текло иначе – не линейно, а как всполохи света в темноте. Я не видела картин. Не было лиц, комнат, узнаваемых мест. Были… ощущения.

Но чаще всего – запахи.

Запах мокрой хвои, влажной земли и камня, прогретого за день. Запах, от которого щекочет в носу и становится так странно спокойно на душе, будто вернулась домой после долгой дороги. В тот дом, которого у меня никогда не было. К этому запаху примешивался другой – выдубленной кожи, воска и металла, холодного, но не враждебного. Будто старый, надежный меч в ножнах лежит рядом на камне.

А потом – чувство. Полной, абсолютной безопасности. Той, что не нужно ничем обеспечивать. Она просто есть, как земля под ногами. Как будто рядом кто-то стоит. Большой, сильный, незыблемый. И его одного достаточно, чтобы весь мир стал надёжным и простым. В этом сне-ощущении я была маленькой. Совсем крошечной. И меня оберегали. Любили, даже не говоря об этом.

Именно от этого я просыпалась.

Не сразу. Сначала приходила потеря. Острая, физическая, как удар ножом под рёбра. Будто то самое незыблемое присутствие вдруг вырвали, оторвали с мясом. Оставалась дыра. Вихревая, ледяная пустота, которая тянула внутрь всё – воздух, свет, покой.

Я вскакивала на постели, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. Руки дрожали. Я хваталась за горло, будто мне перекрыли дыхание. В глазах стояли слёзы, но плакать я не могла. Только сидела, сгорбившись, и пыталась вдохнуть, пока холодный пот стекал по спине.

А потом – стыд.

Дикий, жгучий стыд. Что это было? Почему я, почти уже взрослая девушка, наследная принцесса, вижу такие детские, такие жалкие сны? Почему тоскую по какому-то призрачному чувству безопасности, которого у меня, по сути, никогда и не было? У меня есть отец. Мать. Дворец, стража, целое королевство. Но во сне этого не хватало. Требовалось что-то другое. Что-то… древнее. И бесконечно далёкое.

Стыдилась я и того, что первым делом после пробуждения, ещё до того, как отдышаться, я искала в памяти не отца, а… его. Тот взгляд в толпе. Тот силуэт на стене. Будто моё подсознание ставило знак равенства между мальчиком-слугой и тем ощущением абсолютного покоя. Это было возмутительно. Унизительно.

Я пыталась бороться. Заставляла себя перед сном повторять генеалогию элевейнских родов или сложные дипломатические формулы. Надеялась, что усталость мозга выключит эту непотребную чувствительность. Не помогало. Сны приходили всё равно. А наутро я снова злилась на себя за собственную слабость.

Но однажды утром, отпивая остывший чай и глядя на туман за окном, меня осенило. Это было не слабость. Это был симптом. Призрачная боль в ампутированной конечности. Значит, что-то было отнято. Что-то реальное. Не просто плод моей воспалённой фантазии.

И если это что-то было реальным, о нём можно было найти сведения.

С этого дня моё отношение к занятиям изменилось. Они перестали быть каторгой. Они стали… расследованием. Я слушала магистра Вейлона не просто для галочки. Я выискивала в его сухих повествованиях о брачных союзах и договорах намёки на необычное. Вчитывалась в каждое упоминание Моркрауна. Заметила, что после трагической гибели Элиана Вильяриона все документы об отношениях двух королевств стали удивительно скупы, словно кто-то прошёлся по ним гусиным пером, вымарывая неудобные детали.

Я начала рыться в архивах. Сначала осторожно, под предлогом подготовки к урокам истории. Потом всё настойчивее. Старый архивариус, Сигизмунд, сначала ворчал, видя, как я перетаскиваю тяжёлые фолианты, покрытые вековой пылью. Но я вела себя безупречно: в белых перчатках, аккуратно перелистывая страницы. И вопросы задавала неглупые.

– Магистр Сигизмунд, а почему в договоре 312 года есть ссылка на «древний и нерушимый залог крови», но сам текст этого «залога» ни в одном приложении не приведён?

Старик хмурился, поправлял очки.

– Много чего было утеряно в Смутные времена, Ваше Высочество. После переворота в Моркрауне… много документов сгорело. Или было изъято.

– Изъято кем? – не отступала я.

Он лишь разводил руками, и во взгляде его мелькало что-то вроде страха. Мне это было знакомо. Такой же страх я видела в глазах отца, когда заговаривала о чём-то, связанном с нашими северными соседями.

Я углубилась в магические трактаты. Не те, что для светских дам, с рецептами любовных отваров, а старые, пахнущие плесенью и ладаном фолианты по династической магии. Язык был архаичным, сложным. Но я упрямо продиралась через дебри заклинаний и ритуалов. И обнаружила, что магия крови – не метафора. Это самая мощная, самая древняя и самая опасная из связей. Ею скрепляли не просто договоры. Ею связывали судьбы. Навсегда.

Идея меня не пугала. Наоборот. Она давала объяснение. Тому щемящему чувству узнавания. Той тоске по дому, которого не знала. Тем снам, которые были не фантазией, а… эхом. Отзвуком настоящей связи.

Но вместе с объяснением пришла новая буря чувств. Если это правда, если меня с кем-то связали магически, ещё в колыбели… то где он? Кто он? Почему я одна несу эту тоску, а его нет рядом? Он мёртв? Или его, как и упоминания о «залоге крови», просто… изъяли из моей жизни?

Я закрывала книгу, прижимая ладони к гладкому переплёту. Сердце сжималось уже не от стыда, а от гнева. Тихого, холодного, созревающего где-то в глубине.

Значит, мои чувства, эта бессмысленная тяга к мальчику в сером, эти сны – всё это могло быть не моим? Всего лишь исполнением какого-то древнего заклятья? Моя тоска, моё смятение, это щемящее чувство потери – всего лишь программа, вшитая в кровь?