Светлана Подклетнова – Сага Вильярионов: Сердце повелителя (страница 6)
От этой мысли становилось невыносимо горько. Будто у меня украли самое ценное – право на собственные, настоящие чувства. Даже если они были болезненными и неудобными, они всё же были
Я сидела в луче пыльного света в архиве, и внутри меня кипела тихая буря. Гнев на неизвестных магов и правителей, которые распорядились моей душой. Горечь от возможной фальши собственного сердца. И под всем этим – упрямая, непокорная искра.
Нет. Я не позволю. Не позволю какому-то старому ритуалу решать за меня. Если связь и правда есть – я найду её конец. Я узнаю правду. И тогда уже сама решу, что с ней делать.
Сжигать на костре как ненавистные цепи или же… обернуть в свою силу.
Но для этого нужно было знать всё. И я продолжала рыться в архивах, уже не как рассеянная девочка, а как исследователь, идущий по следу. Следу собственной, возможно, украденной судьбы.
Глава 6. Исповедь отцу
Я вошла в кабинет в тот час, когда деловые визиты уже заканчивались, но вечерние советы ещё не начинались. Его Величество стоял у окна, глядя в опускающиеся сумерки. Услышав мои шаги, он обернулся. Я сделала положенный реверанс и поднялась, увидев нетерпеливый жест. Отец не любил церемоний, когда мы наедине. Но сегодня я не должна была расслабляться. Поэтому решила держаться официально.
– Ваше Высочество. Вы ищете меня? – он всё же принял мою игру. Уголки моих губ чуть дёрнулись, но даже мне самой эта улыбка показалась слишком грустной.
– Итак, какой у тебя ко мне вопрос? – не дождался он моего ответа.
Его голос был ровным, но во взгляде – та внимательная забота, которую он никогда не показывал при дворе, но слишком часто позволял себе проявлять при наших личных аудиенциях.
Я снова сделала небольшой, почти незаметный реверанс.
– Мне нужен ваш совет, Ваше Величество. Но не как правителя. Как отца.
Он кивнул, жестом приглашая сесть. Я заняла место в кресле напротив, сохраняя ту достойную осанку, которую во мне воспитывали с детства. Руки лежали на коленях, я старалась сидеть спокойно, но пальцы левой руки всё время норовили ухватиться за правую.
– Я не знаю, как правильно сказать… – мой голос дрогнул, и я всё же сжала руки в замок, изо всех сил желая, чтобы они не тряслись. – Во мне есть чувство, которое не уходит. Оно… преследует меня. Даже когда всё спокойно.
Он внимательно смотрел на меня, ожидая, что я скажу дальше.
– Это ощущение незавершённости. Как будто я жду чего-то, что должно произойти, но не знаю что. – Я сделала паузу, собираясь с духом для самой трудной части. – А по ночам… приходят не сны. Ну… Не обычные сны, а… Скорее, воспоминания ощущений. Тепло. Запах дождя в хвойном лесу. Чувство абсолютной защищённости. А затем… резкая потеря. Я просыпаюсь с физической болью здесь. – Я слегка коснулась пальцами области сердца. – Как будто что-то отняли. Что-то настоящее.
Я умолкла, наблюдая за его лицом. Видела, как исчезла обычная мягкость, как взгляд стал сосредоточенным и… тяжёлым. Он не выглядел удивлённым. Он выглядел так, будто узнал что-то давно ожидаемое.
– Лира, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую я слышала только в самые серьёзные моменты. – То, что ты описываешь… это не болезнь. И не фантазия.
– Тогда что же это? – спросила я, и моя безупречная выдержка дала трещину. В голосе прозвучала та самая девочка, которая просыпалась ночью в слезах. – Почему это причиняет боль?
Он отвел взгляд в сторону, к темнеющему окну. Его пальцы слегка постучали по ручке кресла – единственный признак внутреннего беспокойства.
– Есть вещи, которые мы делаем не для себя. Иногда – даже не для своего времени. – Он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. – Некоторые решения отзываются эхом в будущем. В дорогих нам людях. В тех, кто идёт следом. То, что ты чувствуешь… возможно, и есть это эхо.
Это были красивые слова, но пустые. Они ничего не объясняли о запахе чужого леса в моих снах. Не объясняли щемящего чувства потери при пробуждении.
– Это эхо… оно связано со мной лично? С моим будущим? – не унималась я.
Он повернул ко мне лицо. В его глазах сейчас я видела не короля, а отца, что несёт на плечах неподъёмную тяжесть.
– Это эхо… Оно связано с твоим предназначением, дочь. С долгом, который выше личных чувств. Частью этого долга… является терпение. И вера в то, что когда-нибудь всё встанет на свои места.
«Долг». «Предназначение». «Терпение». Эти слова падали между нами, как камни, заваливая путь к настоящему разговору. Он обезличивал мою боль, превращая её в абстрактную «миссию».
– И этот долг… он как-то связан с теми старыми договорами? С теми, о которых остались лишь упоминания в архивах? – спросила я, уже без какой-либо надежды.
Он вздрогнул, будто я коснулась открытого нерва. Вся его поза изменилась, стала официальной, отстранённой.
– Архивы содержат многое, что не предназначалось для твоего изучения, – прозвучало твёрдо, без возражений. – Прошлое должно оставаться в прошлом. Доверься мне в этом, Лира. Когда настанет время – ты будешь готова узнать всё. А сейчас твоя задача – готовиться. Учиться. Становиться сильнее.
Это был не совет. Это был приказ короля. Вежливый, но непререкаемый. Приказ перестать спрашивать.
Я сидела, глядя на сильного, мудрого мужчину, который является не только моим отцом, но и государем, повелителем, и чувствовала, как между нами вырастает стена. Не из гнева – из той правды, которую он отказался разделить со мной.
Медленно, сохраняя всё достоинство, на которое была способна, я поднялась. Ноги немного дрожали, но я выпрямила спину.
– Благодарю вас за совет, ваше величество, – сказала я ровным, бесцветным голосом, который получался у меня лучше всего, когда внутри всё переворачивалось. – Я постараюсь следовать ему.
Я сделала безупречный реверанс – не слишком глубокий, но безукоризненно точный – и повернулась к выходу. Он хотел что-то сказать – я видела это в его глазах, – но слова так и не прозвучали.
Я вышла за дверь, которую тут же затворили стоящие за ней гвардейцы.
Пройдя чуть дальше по коридору – туда, где никто не мог бы заметить моей слабости, я остановилась, прислонившись к прохладной каменной стене. Внутри была та самая пустота, о которой я ему говорила. Только теперь она наполнилась новым, горьким смыслом: я только что потеряла веру в то, что мой отец спасёт меня от моих собственных тайн.
Теперь они оставались только моими. И нести их предстояло мне одной.
Глава 7. Ловушка правды
Лето в тот год цеплялось за дворец жаркими, ленивыми днями. Воздух в главной библиотеке стоял неподвижный, густой от запаха нагретой бумаги. Я пришла за книгой по моркраунской геральдике, но попала в самую суету: старый библиотекарь Сигизмунд и два помощника перетаскивали стопки фолиантов, готовя что-то к отправке в загородную усадьбу.
– Ваше Высочество, простите беспорядок, – пробормотал Сигизмунд, едва кивнув под тяжестью книг. – Ревизия… освобождаем полки…
Я посторонилась, пропуская помощника библиотекаря с огромной пачкой бумаг в холщовых папках. Одна папка, перевязанная лентой, распустилась прямо у моих ног. Листы, пожелтевшие и хрупкие, веером рассыпались по темному дубовому полу. Помощник, покраснев от смущения, бросился их собирать.
Я уже сделала шаг, чтобы обойти это маленькое наводнение из прошлого, как мой взгляд зацепился за клочок выскользнувшего пергамента. Не внушительный документ с печатями, а маленький, изящный листок, исписанный мелким, женским почерком. И наверху, словно выведенное для меня одной, стояла дата – год моего рождения.
В груди что-то ёкнуло – тихо, но отчётливо. Как струна, которую задели в соседней комнате.
Не раздумывая, я присела на корточки, подобрав складки платья быстрым, неловким движением, – моя учительница этикета наверняка лишилась бы чувств при таком зрелище. Но сейчас это не имело значения. Кончиками пальцев я подцепила тот самый листок. Он оказался частью тонкой книжечки в потёртом синем сафьяне, выпавшей из распавшейся папки. Я бережно вытащила её из-под груды других бумаг. Книжечка лежала в ладонях лёгкая и тихая, будто ждала этого момента много лет.
– Это тоже увозите? – спросила я, поднимаясь и захлопывая книжку, но уже не выпуская находку из рук.
Сигизмунд, нагруженный новой стопкой, мельком взглянул на подобранную мною книжецу.
– А, дневники фрейлины королевы-матери, Ваше Высочество. Личные бумаги. Исторической ценности не представляют, но выбросить… как-то неловко. Пусть хранятся.
Он поспешил дальше, а я осталась стоять посреди библиотечного хаоса, прижимая к груди холодный сафьян. «Личные бумаги». То, что не представляло ценности для архива. Может быть, поэтому в ней и сохранилась правда.
Я не открыла её сразу, а отнесла к своему любимому столу в нише у окна, где свет падал ровными золотистыми квадратами на дубовую столешницу. Распутала шёлковые давно выцветшие завязки и с тихим щелчком открыла переплёт. А затем начала листать, сердце глухо стучало где-то в горле, пока не нашла ту самую дату…
Поначалу это было скучно. Описания приёмов, оценки нарядов, мелкие обиды… Почерк был красивым, но усталым. Я уже собралась закрыть книгу, когда перелистнула на страницу, помеченную годом моего рождения. И замерла.