Светлана Панина – Окончательная регистрация (страница 2)

— Что с моей женой?

Я слышал её голос, когда все случилось. Значит, она была где-то рядом? Мы шли куда-то? Или ехали в машине? Она пострадала или нет? Хоть бы нет! Но если я здесь, то где она?

Мужчина замер:

— Не могу знать. Не в моей власти, увы.

— В чьей?

— Может в вашей, — пожал он плечами. — Время покажет. Зависит от того, почему вы здесь.

— Здесь — это где? — всё же спросил я.

Он ответил не сразу. Подошёл ближе, постоял у стола, раздумывая, пощёлкал ногтями по зелёному стеклу лампы, потом опустился в ближайшее ко мне кресло. Взгляд его стал серьёзнее, даже пытливее, словно мужчина пытался предугадать мою реакцию на ответ.

— Назовём это Чистилищем. Хотя такое определение будет не совсем верным.

Я фыркнул и отмахнулся. Хотелось сказать что-то язвительное, но ничего на ум не пришло.

Мужчина вздохнул:

— Вы умерли.

— Угу, всё понятно, — я резко встал. — Спасибо за беседу, было полезно. Но боюсь дальнейшее общение будет малопродуктивным.

Говорил заученными фразами, на автомате, как на работе после неудачной встречи, а сам озирался. И внезапно понял, что в библиотеке нет окон. Совсем. Стены были наглухо заставлены стеллажами с книгами. А вот дверь была. Незаметная, в тон мебели, но была. Я шагнул к ней, ручка послушно повернулась, дверь распахнулась, и я уставился… в ничто. Я ожидал увидеть коридор или другую комнату, улицу, наконец — да что угодно, но не мглисто-серый туман, повсюду: внизу, вверху, прямо… За дверью не было ни пола, ни потолка. Там ничего не было. Только клубящаяся мгла. Как противоположность тому свету, в котором я захлебывался совсем недавно.

Мужчина мягко оттолкнул меня, захлопнул дверь, молча взял мою руку, оттянул рукав джемпера и вонзил в запястье тонкий нож для резки бумаг. Машинально я закричал, но тут же понял, что ничего не чувствую, только лёгкий холодок. Изящная рукоять из красного дерева торчала из запястья, но боли не было, как и крови. Я уставился на нож, сам не знаю в ожидании чего. А мужчина вздохнул и пошевелил его рукоять туда-сюда. На этот раз мой крик вышел вялым, машинальным, больше похожим на стон, в итоге я просто замер с открытым ртом, не пытаясь издавать каких-то звуков — представлял, как острое лезвие движется прямо в моей руке, но так и не чувствовал боли. Так, легкое поглаживание. Не отрывая глаз смотрел, как незапятнанный нож выходит из моей руки, не оставляя даже пореза, потом уставился на мужчину.

— Вы умерли, — уж не знаю в который раз повторил он.

А я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Желудок скрутило — мама так сворачивала белье во время стирки, чтобы отжать воду. Я рванул в ближайший угол, согнулся, ожидая, что меня вырвет. Закашлялся — и только. Ничего более не произошло. В ушах било набатом, воздух казался плотным и с трудом проходил в ноздри и лёгкие. Да что за чертовщина тут творится?! Мозг неё отказывался принимать очевидное.

Перекресток, свет фар, удар…

Да нет, не может быть… Я чувствовал себя живым!

Клубящаяся мгла за дверью, лезвие в моем запястье…

Желудок снова рванулся наружу, и я опять закашлялся, словно пытался вытолкнуть из себя весь воздух.

Огонь в ближайшем светильнике задрожал. Свечи! На столе была обычная электрическая лампа, но во всех светильниках вдоль стен горели свечи. Пару мгновений я тупо смотрел на них, где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что огонь в библиотеке, среди книг — такая себе идея, а потом я протянул руку и коснулся его ладонью.

Ничего.

Я видел, как приплюснутый огонек лижет кожу, но боль не приходила. Я изо всех сил впечатал ладонь в свечу, воск брызнул на пальцы, наверняка горячий — ничего.

Я развернулся, уставился на мужчину — тот снова сидел в кресле и наблюдал за мной. Я ждал, он скажет хоть что-то. Но он лишь пожал плечами и взглядом указал на свободное кресло.

Часть 2. «Всё оплачено — не уйдешь»

Возвращение — «Глубина»

Paolo Vivaldi — «Sentimental Drama»

— Ну рассказывайте. Вы же для этого здесь?

Мужчина вскинул брови — и только. Во взгляде мелькнуло удивление, но тут же сменилось уже привычной пытливостью. И я понял — он не станет ничего объяснять, пока не убедится, что я действительно готов слушать и воспринимать его слова.

— Я умер, да. Я уже понял.

Я лукавил, и мой резковатый тон это выдавал. Понять-то — понял, да, но до конца так и не принял. Осознать всё ещё не удавалось — слишком уж масштабным всё это было. Я никогда не был религиозным. Да, каждый год исправно ел блины на Масленицу, обменивался разноцветными яйцами и куличами на Пасху, однажды, забавы ради, даже купался в проруби на Крещение, но это всё было, скорее, развлечением, чем-то из детства, увлекательной традицией, а не актом веры. Яйца оставались для меня просто крашеными яйцами, а не Гробом Господним. Звезда на новогодней ёлке — просто красивым украшением, а не Вифлеемской звездой. Я не верил в призраков, в переселение душ, в реинкарнацию. Со скепсисом слушал рассказы про клиническую смерть и свет в конце тоннеля — хотя сейчас готов был в это поверить. Я вообще не особо задумывался, какая из религий права и что будет после смерти, а если бы спросили, ответил бы, что не будет ничего, полное забвение. Но что тогда стало со мной? Ведь я умер, сомнений в этом было всё меньше. И кто я теперь? Тот свет, что я видел — что это? И где я нахожусь?

— Так что это за место? Чистилище, да? И вы тогда кто? Кто-то вроде Святого Петра?

На лице мужчины мелькнула полуулыбка.

— Сам Святой Петр?

Теперь он улыбнулся отчётливо. Качнул головой — не понять, то ли кивнул, соглашаясь, то ли отмахнулся от моего предположения. Ладно, разберемся.

— И что? Будете решать чего я достоин: ада или рая, так что ли? Ну валяйте, решайте!

Я откинулся на спинку кресла. Мне было из-за чего волноваться, что уж. Святошей я не был, в церковь каждую неделю не ходил — ни в какую. Но кто не ошибался? Кто не делал глупостей? По крайней мере я никогда не бежал от ответственности и старался исправить свои косяки. От моих ошибок никто не пострадал. Я не подставлял, не предавал, не бил в спину.

Мужчина молчал, и это начинало тяготить. В такие моменты трудно не начать взвешивать собственные ошибки. Сейчас они показались мне куда серьёзнее, чем виделось при жизни. Была только одна вещь, за которую я чувствовал вину, но это давняя история. И решённый вопрос. Окончательно и бесповоротно решённый. И я всегда думал, что это моё личное и касается только меня и Наташки, тем более я все делал ради неё… Было странно думать, что теперь кто-то посторонний будет это оценивать и измерять, что ли. Было в этом что-то неправильное.

— Ну давайте, решайте. Рассказывайте, — не выдержал я. — И вот то, что за дверью — тоже интересно, что это?

Он помолчал, разглядывая меня.

— Ну... Вы умерли.

Я мрачно усмехнулся:

— Кажется, эта новость — уже давно не новость, — раздражение подступало, вытесняя недавнюю панику и растерянность.

— Ваша злость ничего не изменит. Всё уже случилось.

— Это я виноват? В аварии? Кто-то ещё пострадал?

Я помнил яркий свет фар, значит был и другой водитель. Наверное, я поздно спохватился. Я почти не помнил, что произошло, мутные образы не спешили проявиться и обрести чёткость, но трудно было не волноваться — что если авария станет отягчающим обстоятельством? Что если я здесь именно поэтому — вдруг я убил человека?

Я что, реально поверил в Высший Суд? И заранее смирился?

— Не могу знать. Меня там не было.

Я кивнул. И вдруг вспомнил о жене. Наташка не любила, когда я говорил по телефону за рулем, пускай и по громкой связи, твердила, что любое общение отвлекает от дороги. Что если именно это и произошло? Тогда она всё слышала: удар, оборвавшаяся связь и бесконечная тишина. Страшно представить, что Наташка пережила в тот миг... Что будет с ней... без меня? Наташка... Мысли понеслись галопом, обгоняя друг друга. Меня затопило жалостью и смутным раскаянием. Библиотека закружилась, и я не сразу понял, что переместился. В свою собственную квартиру.

Сперва растерялся. А потом увидел Наташку, сидящую на полу перед открытым шкафом, с одним из моих костюмов в руках. Глаза красные. Лицо посеревшее. Наташка крайне редко плакала, и её слезы всегда били меня наотмашь, так что я готов был сделать что угодно, согласиться на все, лишь бы остановить это. И теперь рванулся к ней, опустился рядом на колени, протянул руки, чтобы обнять, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Руки скользнули сквозь неё, я успел испугаться, упал и… будто провалился сквозь пол, а в следующий миг очутился в библиотеке, на ковре, в двух шагах от кресла.

Сел, растерянно озираясь. Мужчина хмурился, разглядывая меня.

— Что сейчас произошло? — выдавил я.

— А что вы видели?

— Мою квартиру, спальню… И жену… Я вдруг оказался там, рядом с ней… Мне не померещилось? Это было взаправду?

Он кивнул.

— Да, мы можем посещать реальный мир. Обычно — людей, которые нам близки или перед которыми виноваты. Иногда даже места, которые очень много для нас значат.

— Как мне… Почему я вдруг вернулся?

На миг он поджал губы, как бы показывая неуверенность:

— Вы ещё научитесь. Вы и так быстро осваиваетесь. Должно быть, между вами с женой очень сильная связь. Признаюсь, мне не часто выпадало быть наставником, так что у меня было мало... подопечных, но такое я вижу впервые… Самому мне понадобилось больше месяца…