Светлана Панина – Окончательная регистрация (страница 1)
Светлана Панина
Окончательная регистрация
Окончательная регистрация
«Я понял одну нехитрую истину — чудеса надо делать своими руками. Если душа человека жаждет чуда — сделай ему это чудо. Новая душа будет у него и новая у тебя»
Александр Грин «Алые паруса»
«Для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»
М. Булгаков «Мастер и Маргарита»
«Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва»
Послание Иакова 2:26
«Пожалуйста, не двигайся, постой,
Послушай музыку,
Это играет вечность…»
«Мачете»
Увертюра
Baroque Assembly Of Vienna — «Adagio for String and Organ»
Я думал, что это касается только меня.
Мне казалось, я все рассчитал, все спланировал, все держу под контролем.
Что успел все исправить.
Вот уж точно — человек предполагает.
Времени мало, бегу к Спортивной.
Вдоль реки Ждановки. Мимо витрин и старого стадиона «Петровский».
Вылетаю на Большой проспект Петроградской стороны, прямо на пешеходный переход…
Петербург уже просыпается, едут редкие машины, и одна из них несется прямо на меня. Свет фар слишком яркий и я теряюсь, против логики и здравого смысла замираю прямо посреди дороги, успеваю вспомнить злополучный перекресток на Приморском шоссе… Секунда — и свет фар поглощает меня целиком.
Я ошибался.
А самое горькое — я ошибался по всем пунктам.
Часть 1. «Я для тебя останусь светом»
Валерий Стронский — «Останусь»
Julian Lloyd Webber, Royal Philharmonic Orchestra, James Judd — «Caccini: Ave Maria»
Нас всех обманули.
В начале был свет.
Очень много солнечного света. Ослепительный, он заливал всё вокруг и был таким плотным, словно туман, за которым ничего не видно.
И только потом появилось слово. Точнее — голос. Мужской. Чуть хриплый. Спокойный. Даже вкрадчивый.
— Всё хорошо... Всё. Хорошо.
Показалось, чьи-то пальцы осторожно коснулись моего плеча. Но я не видел собственного тела — странное ощущение, меня словно не было, я мыслил, но не существовал, и всё равно завертелся, пытаясь увидеть говорившего. Наверное, так же чешутся пальцы давно ампутированной руки.
Но вокруг был только свет.
— Что происходит? — собственный голос показался мне чужим. Словно в старой некачественной записи, когда знаешь, что это ты говоришь, но всё равно что-то не то.
— Все хорошо. Не спешите. Присядьте.
Присядьте? Звучало как издевка. Я по-прежнему видел только чертов свет. Ни стула. Ни себя самого. Присядьте… У меня вообще есть руки и ноги?
— Что происходит? — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее. Кажется, получилось. Я даже узнал сам себя.
— Мне очень жаль. Вы умерли. Мои соболезнования.
В первый момент — ступор. Ну что за бред?!
А потом стали возвращаться воспоминания. Призрачные, размытые, точно пытаешься вспомнить сон: образы чувствуешь, но они ускользают.
Сумерки…
Какая-то дорога… Шоссе? Какой-то проспект?
Вода блестит на солнце… Нева?
Ровные ряды сосен… Или это фонарные столбы?
Наташкин голос, как будто по телефону…
Знакомый перекресток — никогда его не любил!
Внезапно два ярких огня прямо передо мной, как будто свет автомобильных фар — снова ослепительный свет! Резкий, надвигающийся, из ниоткуда, словно чёрт из табакерки…
Жуткий грохот…
Это воспоминания? И о чём? О моей гибели? Слишком уж много разного перемешалось.
Показалось, ноги подкосились, хоть я до сих пор их не видел и не чувствовал. Сердце забилось как сумасшедшее — у меня всё-таки было сердце? Рука машинально схватила воздух, пытаясь найти опору. И внезапно нашла её! Кто-то подхватил меня под локоть, помог устоять на ногах, а потом опуститься на стул — я почувствовал мягкость сиденья и спинки. Странно, что я всё это ощущал, не видя ничего, кроме света.
— Всё в порядке. Это скоро пройдёт, и станет легче.
— Я… попал в аварию, да? Я в больнице? В реанимации?
— Вы умерли, — скорбно повторил голос. Словно это всё объясняло.
Я бы взглянул на собеседника, хотелось увидеть его глаза, но вокруг был только свет. Как довериться одному лишь бестелесному голосу? Я привык полагаться на мимику, на жесты, на язык тела. Я хорошо «читал» людей, легко угадывал их замыслы. Но что «читать», если есть только голос, пусть он и звучит уверенно.
Или я просто не хотел верить тому, что слышал?
Как я мог умереть, если я… думал… Пусть не видел своего тела, но ведь ощущал его каким-то странным образом. А главное — что-то чувствовал, испытывал страх и растерянность… Я помнил себя, детство, юность, учёбу, женитьбу… Как я мог быть мертвым? Мыслю — значит, существую, так ведь? Нас всегда этому учили. Или существовать — не обязательно быть живым?
Голос, точнее тот, кто говорил со мной, молчал. Словно выжидал. Рассчитывал, что я приму и осознаю услышанное вот так сразу, как по щелчку? А это вообще возможно пройти все стадии принятия в один миг? Ощущалось именно так: отрицание, гнев, торг, депрессия, даже смутные зачатки смирения с неизбежным — всё разом. Я пытался. Пусть не принять и смириться, но хотя бы собрать себя воедино. Не знаю, почему не впал в истерику. Наверное, когнитивный диссонанс не позволил. Очень хотелось найти всему происходящему какое-то рациональное объяснение, должно же оно быть, раз это всё происходит, но не было ни одной внятной мысли, хоть я и пытался, очень пытался, но в голове, казалось, клубился тот же плотный, похожий на туман, свет. Я цеплялся за мифы и легенды, за свет в конце туннеля, за ад и рай… Да черт возьми, с чего этот Голос вообще решил, что я умер? Кто он такой? Ну не Святой же Петр! Или всё же…
Не знаю, сколько я так сидел… существовал… или что со мной происходило... Было ли вообще тут время. И пространство. И распространялись ли на меня их законы. Но свет, наконец, начал тускнеть и истончаться. Если сперва он походил на плотный бархат, за которым ничего не видно, то потом — на полупрозрачный шёлк, сквозь который угадываются силуэты и тени, а ещё позже — на тончайшую вуаль, всю в прорехах, словно изъеденную молью. Я, наконец, увидел свои руки и ноги — они были обычными, такими как я и привык. Не было ни синяков, ни царапин, ни тем более переломов и ран. И одежда на мне была самая обыкновенная, целая и чистая — синий джемпер и джинсы, в которых я ехал в машине. Но если я попал в аварию, так не должно быть.
Прошло ещё время, и я смог разглядеть комнату — она тоже выглядела обычно. Дорого-богато, но обычно. Просторный уютный кабинет или, скорее, домашняя библиотека, как в английском доме девятнадцатого века. Пахло старой пылью и как будто ладаном — почему-то запахи я ощущал. Оказалось, я сидел не на стуле, а в мягком винтажном кресле. И вся мебель в комнате была массивной, из тёмного дерева. Огромный стол с витыми ножками, лампа с зелёным абажуром. Над камином — картина в духе Сандро Боттичелли, какие-то нимфы в венках пляшут вокруг музыканта. Рядом — такой же инструмент, как на картине, похожий на скрипку. А вдоль стен — стеллажи с книгами. Огромное множество книг: толстые, тонкие, с переплётами самых разных цветов, даже в глазах слегка рябило. Единственное, чего я не мог разглядеть — названий на корешках. Кажется, их вовсе не было.
Наташка любила книги. Наверное, больше всего другого. Пробовала многое, увлечения вспыхивали и гасли, что-то я разделял, что-то — нет, но чтение было единственным, что сопровождало её всю жизнь. Даже когда мы познакомились, Наташка читала. Если я и правда умер, что будет с ней? Эта мысль сперва лишила дыхания, а потом растеклась по телу странным теплом. Воспоминания о жене внезапно придали сил и помогли собраться.
Пелена спала окончательно. Я чувствовал и слышал собственное дыхание. Чувствовал покалывание в кончиках пальцев. В шее привычно похрустывало, когда я вертел головой, озираясь. И наконец я увидел того, кто говорил со мной — мужчину, за пятьдесят, с аккуратно подстриженной бородой — словно только что из барбершопа, в классическом костюме и галстуке — слишком современном, но вполне в духе этой комнаты. Незнакомец стоял у камина, разглядывал картину и время от времени поглядывал на меня.
— Пришли в себя? — улыбнулся он, поймав мой взгляд.
Он не играл, улыбка была искренней. Участие с лёгкой примесью сожаления — вот и всё, что я увидел в его глазах. Он ждал, но я не ответил. Вопросов было много: кто он, и что это за место, и где я вообще, и зачем, и что, наконец, со мной случилось, и как всё это понимать. Но я молчал. Слишком банальными казались все эти вопросы. Словно было что-то важнее и глубже, но оно затерялось за этой поверхностной шелухой.
Мужчина шагнул ко мне, кажется, хотел что-то сказать — губы дёрнулись, рука взлетела в каком-то жесте. Я опередил: