Светлана Лыжина – Валашский дракон (страница 62)

– Про крестоносцев я знаю больше тебя, – строго заметил Искра. – Лучше говори о том, что знаешь ты.

Гость придал лицу серьёзность и пояснил:

– Почти никто из турецких конников не носит тяжелых лат, поэтому эти воины в бою юркие.

– Да, плохо для нас, – Искра покачал головой.

– У этого достоинства есть и оборотная сторона, – возразил Влад. – Лёгкой турецкой коннице трудно опрокинуть и смять врага, поэтому при нападении она не проявляет упорства. Если видит, что враги стоят крепко, тут же отступает. – Помолчав, он добавил: – Всегда есть большой соблазн начать преследовать её, но этого делать ни в коем случае нельзя. Турки специально побуждают врага нарушить боевой порядок, а затем их конница, только что убегавшая, разворачивается и снова нападает.

– Что ж, ясно. А турецкая пехота?

Остальные гуситы, находившиеся за столом, не пытались встревать, пока говорит старший, а просто слушали.

– Турецкая пехота почти вся состоит из людей плохо обученных, – продолжал румынский гость, – но есть янычары. Эти обучены хорошо. Они всегда находятся возле султана и защищают его в бою. С ними лучше не иметь дел. Многие христианские военачальники думают, что турецкое войско подобно стаду – убей пастуха, и оно рассеется. Именно поэтому кажется разумным нападать на янычар, чтобы пробиться к султану. Но этого делать не следует. Лучше не побуждать янычаров к битве, а нападать на другую пехоту.

– Разве они так сильны?

– Да. Однако султан очень боится потерять янычар, потому что на обучение новых уйдёт много времени. Он позволяет им вступить в бой лишь в самом конце. Только при взятии городов янычары – первые, кто лезет на стены, а в чистом поле всё иначе. Если есть выбор, турецкий правитель всегда предпочтёт позорно сбежать, но сохранить свою лучшую пехоту. Так почему бы не позволить ему сделать это!

Искра засмеялся:

– Сперва надо выступить в поход.

Влад спросил:

– Надеюсь, Матьяш понимает, что всякого рода промедления оттягивают наше торжество?

– Королю не пристало торопиться.

«Значит, Матьяш если и дойдёт до Румынии, то лишь к глубокой осени, когда это будет уже никому не нужно, – подумал Влад. – Значит, я прав, что выбрал Штефана. Конечно, хотелось бы объединиться с таким человеком, как Искра, но что толку могло быть от Искры и его боевого задора, если король, которого Искра обязался во всём слушаться, не желал воевать!»

В работе над портретом наступил перелом. Покончив с изображением одежды, мастер отступил на пять шагов, и вдруг старческое лицо озарилось, дрожащая рука схватилась за кисть. Снова приблизившись к картине, он подрисовал немного там, немного здесь, что-то исправил, что-то добавил, снова окинул взглядом своё произведение, вздохнул и тяжело опустился на каменную скамеечку возле окна, как будто проделал очень долгий путь.

Джулиано понял, что теперь ничто не мешает укладывать вещи и ехать обратно в венгерскую столицу. Главное сделано, незначительные детали можно дорисовать после. Другое дело, что учитель даже после наступления переломного момента предпочёл выждать несколько дней, дабы ещё раз приглядеться к модели, а то вдруг что-то упущено.

С портрета теперь смотрел не злодей, а человек, который сожалеет о прошлом. Теперь стало понятно, что взгляд героя картины направлен не просто в сторону от зрителя, а именно в прошлое, куда-то очень далеко, и что Дракула на портрете так погружён в воспоминания, будто переживает давние события снова и снова. Всё угадывалось по напряжению в лице, и это напряжённое выражение – теперь юный флорентиец, наконец, догадался – учитель стремился достоверно передать в течение полутора месяцев.

Во Флоренции старик привык рисовать людей спокойных, задумчивых, которые довольны жизнью и решили, будто подводя итог, заказать собственный портрет или портрет кого-нибудь из близких, таких же довольных. Другое дело – узник. Узника нельзя было изобразить так. Он отнюдь не казался доволен, потому что стремился в прошлое, чтобы изменить, исправить, но мог свободно переноситься куда-то лишь в мечтах. Действительность приковывала его к месту, ведь он находился в тюрьме.

Это душевное стремление, ограниченное физической несвободой, тоже очень трудно оказалось передать, ведь обычно в живописи человеческий порыв передавался через пластику тела, через наклонённый корпус, а Дракуле на картине следовало сидеть абсолютно прямо. Он и сидел, а стремление живописец передал при помощи контрастного света. Передняя часть фигуры на портрете была хорошо освещена, а спина почти терялась где-то в тени. От этого казалось, что изображённый человек словно разрывается надвое.

Да, высокая контрастность света была, несомненно, удачной находкой. Это ещё и придавало всей картине некое особое настроение, ведь в природе контрастный свет обычно появляется, когда происходит что-то, из-за чего сердце бьётся чаще, – пожар, гроза с молниями. Да и закат солнца, во время которого мы видим тот же контрастный свет, не оставляет нас равнодушными.

Правда, были в этой картине и явные огрехи. «Вот незадача, – вдруг подумал Джулиано. – Учитель забыл нарисовать, где запахивается придуманный им красный кафтан. Есть вертикальный ряд пуговиц, подле которых должна проходить вертикальная линия, но её нет. Получается, что пуговицы просто нашиты спереди. А как же носить эту одежду? Неужели, она зашнуровывается сзади? Так нельзя. Сказать учителю? Надо бы… Нет, лучше не сейчас, а то мы никогда не покинем Вышеград».

В придуманной накидке из медвежьего меха тоже оказалось не всё хорошо. Выглядела она очень естественно благодаря тщательно прорисованным ворсинкам. «Но где же пряжка, соединяющая края накидки у горла? – думал ученик. – Пряжки нет. Накидка чудом держится на плечах. Сказать учителю? Нет – а то работе не будет конца».

Юный флорентиец заметил огрех и в изображении головного убора, который по сравнению с первоначальным замыслом ещё больше усложнился. Помимо девяти рядов жемчужин, учитель нарисовал спереди на шапке большую звезду с рубином в центре, а это украшение дополнил петелькой с ещё несколькими крупными жемчужинами и султаном из белых перьев… Так вот перья на портрете торчали вертикально вверх, что противоречило законам перспективы, ведь такое изображение означало, что в жизни этот султан скособочен.

Наверное, учитель просто не обратил внимания на мелкие ошибки, потому что думал о другом. Он рисовал необычную одежду, которая привлечёт внимание зрителя. Привлечь внимание к герою на портрете – вот цель! Для того и нужны были девять рядов жемчужин, и рубин, и вычурные золотые пуговицы, и всё остальное. Однако головной убор, как ни посмотри, казался чересчур богатым. «Кого мы рисуем? – удивлялся Джулиано. – Царя Креза – легендарного богача? О! Такая роскошь и впрямь привлечёт внимание! Но достанется ли хоть немного этого внимания самому герою портрета или только одежде?»

Наверное, излишества в украшениях шапки объяснялись тем, что учитель рисовал человека, лишённого власти, а ведь бывший государь – тоже государь и потому заслуживал носить на голове некое подобие короны. Вот она и появилась в виде богатого головного убора. Большой рубин вполне можно было сопоставить с теми, которые красовались в короне Его Величества Матьяша, но вот пять огромных жемчужин, расположенных над рубином… Такого крупного жемчуга не отыскалось бы ни в короне Матьяша, ни в его сокровищнице. Может, в этой выдуманной роскоши содержался некий намёк? Намёк на превосходство Дракулы над Матьяшем? Недаром же Дракула перещеголял венгерского короля!

Когда Влад добрался до Арада, то обнаружил, что венгерское войско, которое стоит лагерем возле города, совсем малочисленное. При желании Матьяш мог собрать раза в два больше, но имел ли он такое желание? Зато королевский походный шатёр, изукрашенный гербами и цветной бахромой, был огромен, ведь в королевском шатре обычно собирались на совет все военачальники, и здесь же следовало проводить пиры по случаю очередной победы, а значит, размеры полотняного укрытия рассчитывались соответственно.

Посреди большого пустого пространства, устланного коврами и чем-то похожего на тронный зал, сидел Матьяш в резном кресле. Рядом с королём, на маленьком резном столике, виднелось серебряное блюдо, полное слив. Эти плоды невольно напоминали о том, что уже сентябрь. Пока Его Величество шёл на помощь своему вассалу, закончилось лето, и успели созреть сливы нового урожая.

Матьяш, не торопясь, брал сливу с блюда, разламывал и вынимал косточку. Половинки ягоды, одна за другой, отправлялись в рот изящным движением, а косточка – в чашку.

Королю уже исполнилось девятнадцать лет. Его манеры изменились – он стал вести себя как благовоспитанный человек, но если обычно такие перемены вызывают уважение, то у Влада они вызывали раздражение. Прежний Матьяш, который пихал в рот две сливы одновременно, тем самым не скрывая, как он их любит, казался приятнее, чем нынешний, который ел медленно, будто нехотя. Сейчас, глядя на Его Величество, посторонний человек вряд ли догадался бы, что сливы – любимая королевская пища.

Влад вошёл в шатёр быстрым шагом, порывисто поклонился и произнёс без тени радости в голосе:

– Приветствую тебя, кузен. Я рад, что ты, наконец, прибыл в Трансильванию.