Светлана Лыжина – Валашский дракон (страница 63)

– Я тоже рад быть здесь и рад видеть тебя, кузен, – очень ровным тоном произнёс монарх. – Однако я вижу, тебя что-то беспокоит.

– Я не понимаю, чего ты ждёшь, кузен, – ответил Влад. – Ты до сих пор не вступил в войну, и в то же время до меня доходят слухи, что жители Брашова и Надьшебена уже готовы признать моего брата Раду новым государем моей земли. А ведь жители Брашова и Надьшебена – твои подданные, которые ничего не могут делать без твоего позволения. Вот я и думаю, кузен… уж не намереваешься ли ты признать моего брата государем?

– Значит, кузен, ты обеспокоен всерьёз, – кивнул король. – Если так, то этим объясняется твоя дерзость. Я прощаю тебя за неё.

– Моя дерзость объясняется тем, что я вижу, – резко ответил Влад. Он и сам понимал, что так разговаривать с Его Величеством не следует, но уже не мог сдерживаться. – Я вижу близ Арада совсем маленькое войско. Неужели это все люди, которых ты сумел собрать, кузен?

– Будут ещё, – спокойно ответил Матьяш. – Остальные пока не дошли.

– И когда же они дойдут? Ближе к зиме? – язвительно спросил Влад.

– Не кажется ли тебе, кузен, – задумчиво спросил король, – что нам ещё рано идти в твои земли? Я полагаю, разумнее подождать, пока турки покинут их сами, а твоего брата Раду мы легко победим, и ты снова получишь свой трон. Таким образом мы выиграем войну и сохраним жизни нашим воинам.

– Кузен, не знаю как твои воины, а мои предпочтут умереть, но не допустить того, что сейчас делается в моей земле. Турки грабят и жгут святые обители, разоряют церкви. А когда уйдут, сколько народу угонят с собой! Не слишком ли высокой получится цена за сохранение армии?

– Кузен, – возразил Матьяш, – я понимаю, тяжело наблюдать всё это, но тебе следует понять, что если мы сейчас ринемся в бой, то можем проиграть. А проиграв, мы никак не помешаем совершиться всему тому, о чём ты говорил.

– Я вижу, ты очень боишься проиграть, кузен, – Влад понял, что приехал напрасно.

– Зато я вижу, что ты потерял всякий страх, и это погубит тебя! – король не выдержал и повысил голос. – Турок больше, чем нас. Ты должен это признать!

– Что ж. Тогда я пойду воевать без тебя.

– А если я приказываю тебе прекратить войну и остаться в Трансильвании?

– По какому праву?

– По праву твоего сюзерена. Ты мой вассал и должен меня слушаться.

– Однако сюзерен обязан защищать своего вассала, а ты этого не делаешь, кузен. Если сюзерен не исполняет обязательств, то вассал вправе взять назад свою клятву верности. Ведь так?

– Своим приказом я как раз стремлюсь оградить тебя от опасности, кузен, – возразил король. – Твоё безрассудство ведёт тебя прямо к смерти.

Влад ничего не ответил, поклонился и, повернувшись спиной к Его Величеству, направился к выходу из шатра.

XII

Джулиано знал своего учителя более десяти лет и за это время так хорошо успел выучить его привычки, что старик, казалось, уже ничем не мог удивить ученика. И всё же иногда господин живописец преподносил сюрпризы. На исходе второй декады мая, солнечным утром, когда флорентийцы, как обычно, направлялись в Соломонову башню, Джулиано вдруг услышал, что сегодняшний день работы над картиной последний и что завтра в башню уже незачем идти. Видя недоуменный взгляд юноши, престарелый живописец взмахнул рукой, произнёс «финито!» и тихо засмеялся от удовольствия.

Разумеется, ученик спросил, почему учитель не сказал об этом раньше, ведь окончание работы – важное событие, о котором надо известить господина коменданта и хозяев гостиницы, да и поиски попутного корабля, чтобы уплыть, тоже требуют некоторого времени. Однако старика не занимали такие дела. Он непринуждённо ответил, что сегодня утром проснулся и понял, что портрет закончен, а хлопоты по поводу отъезда не имеют прямого отношения к живописи.

В покоях узника, когда Джулиано, как всегда, поставил у окна треногу, поместив на неё картину, старик не стал браться за кисть. Оглядев произведение ещё раз, живописец повторил, что оно закончено, и попросил перевести эти слова для Дракулы, а затем спросить, что тот думает о своём портрете.

Заключённый, который в ходе работы заглядывал живописцу через плечо лишь пару раз, поднялся с кресла, подошёл к картине и долго её рассматривал, наклоняя голову то вправо, то влево, а затем тяжело вздохнул.

– Вашей Светлости не нравится? – обеспокоенно спросил юный флорентиец.

– Дело не в портрете, – ответил узник. – Уж не знаю, зачем твой учитель нарисовал мне такие одежды и сделал меня завсегдатаем цирюльни, но остальное схвачено верно. Всё так, как есть. Наверное, для портрета это хорошо.

Учитель внимательно следил за непонятным ему разговором, но пока не встревал.

– Но всё-таки в чём же дело, Ваша Светлость?

– Дело не в портрете, – повторил Дракула. – Портрет лишь отражение моей жизни. Разве я могу пенять за это на портрет?

– И всё же Ваша Светлость хотели бы что-то изменить? – не отставал Джулиано. – Я могу перевести учителю эти пожелания. Не знаю, выполнит ли он их, ведь Ваша Светлость ещё давно изволили заметить, что мой учитель – человек упрямый, но перевести я могу.

Флорентиец, конечно, понимал, что если узник что-нибудь скажет, а учитель вдруг возьмётся исправлять, то сегодняшний день работы над картиной станет отнюдь не последним, но теперь юноше хотелось отсрочить свой отъезд из Вышеграда.

– Вашей Светлости угодно что-нибудь изменить? – повторил ученик придворного живописца.

– Ты будто спрашиваешь про мою жизнь, – усмехнулся узник. – Много чего я хотел бы изменить.

– Речь всего лишь о портрете.

Дракула помолчал немного и в задумчивости произнёс:

– Вот посмотрит некий человек на это изображение… и что обо мне скажет?

– Я полагаю, этот человек не сможет составить своё мнение, потому что будет находиться во власти предубеждений, – ответил Джулиано. – О Вашей Светлости ведь уже сейчас много чего рассказывают. А если у человека такая слава, как у Вашей Светлости, то само изображение мало значит.

– По-твоему, никто не заметит противоречие между худобой лица и богатством одеяния? – спросил узник. – Все решат, что худоба – следствие болезни, которая в свою очередь является следствием многочисленных пороков и пагубных пристрастий.

– Наверное, так и решат, – кивнул юный флорентиец.

– А если добавить мне румянца на щеках, убрать тени под глазами и прочее? Если придать мне вид человека, довольного жизнью?

– Думаю, что бы мы ни изобразили, это будет истолковано не в пользу Вашей Светлости, – произнёс Джулиано.

– Вот ты и ответил на свой вопрос, – усмехнулся узник. – Ни к чему что-то менять, ведь предубеждений не победить живописью. И пусть я недоволен, но это недовольство относится не к портрету.

– А что же мне сказать учителю?

– Скажи, что картина мне нравится.

Джулиано перевёл, а старик поклонился, польщённый.

Флорентийцы начали, не торопясь, собираться. Дракула выразил надежду, что и Матьяшу картина понравится, и вот когда всё было уже почти собрано, а портрет тщательно обернут куском льна, юному флорентийцу пришла в голову одна занятная мысль.

– А знаете, Ваша Светлость, – сказал он, – мне кажется, что люди, глядя на этот портрет, будут вспоминать не только рассказы о небывалых зверствах, но и ещё кое-что…

– И что же? – с подозрением спросил Дракула.

– О! Есть одна история, которая выставляет Вашу Светлость в достаточно выгодном свете и которая всем очень нравится, – пояснил юноша, всем видом показывая, что не собирается напоследок расстраивать собеседника. – Это история о женщине, влюблённой в Вашу Светлость. Вот почему я думаю, что, глядя на портрет, многие будут спрашивать себя, можно ли любить человека, изображённого на нём.

– Очередная занятная выдумка? – заулыбался Дракула и даже забыл, что сам запретил флорентийцу вести разговоры о «недоступных лакомствах». – А что у меня за роль в той истории с женщиной? Был ли я влюблён?

– Не знаю, – Джулиано тоже заулыбался. – Говорят только, что женщина была влюблена. А тут как раз Ваша Светлость начали воевать с турками, а затем ушли со своей армией в Трансильванию. И эта женщина сопровождала Вашу Светлость.

Дракула переменился в лице:

– И что же стало с той женщиной? – спросил он, но Джулиано сразу не заметил произошедшей перемены, потому что, укладывая рисовальные принадлежности в деревянный ящик, отвернулся от собеседника.

– О! Она бросилась в реку с высокой крепостной башни, – весело ответил юноша, думая, что история о женщине всё ещё кажется узнику забавной.

– Бросилась в реку? Но почему? – спросил Дракула.

Теперь и голос узника изменился, поэтому Джулиано обернулся. Его Светлость выглядел странно – так, как если бы обращался к кому-то, кого в башне не было. Что-то подсказывало флорентийцу, что Дракула сейчас видит перед собой некую тень, женскую тень, и обращается к ней: «Почему ты это сделала?»

– Говорят, – пробормотал Джулиано, – что та женщина не могла вынести расставания с Вашей Светлостью, а ведь Ваша Светлость уехали и не вернулись, потому что оказались арестованы.

– Нет, она не могла вот так умереть, – решительно произнёс Дракула.

– Ваша Светлость как-то странно говорит, – заметил ученик придворного живописца. – Неужели та история почти правдива?

– Нет… Я надеюсь, что нет…

Разговор с Матьяшем в Араде уже не мог ничего изменить – Влад понимал это ещё до отъезда к королю и потому, сам отправляясь в Арад, велел своей армии идти в сторону Молдавии и как можно скорее соединиться с войском Штефана, уже выступившего из Сучавы. Покинуть Фэгэраш вместе с армией следовало и семьям бояр, и семье Влада.