Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 79)

— Господин, дозволь поговорить с тобой.

У меня только что окончилась вечерняя трапеза. Слуга подал мне воду для умывания в медном тазике, а я, наскоро ополоснув руки и вытерев об полотенце, висевшее у слуги на локте, отправил челядинца вон и велел ему плотно закрыть дверь.

Голос Войки сразу заставил меня понять, что этот боярин пришёл ко мне, как чужой человек, а не как человек из боярского совета. Однако у меня была надежда, что у Войки лишь блажь, и что он передумает. Вот почему я отправил слугу вон. Не следовало прежде времени давать распространиться слухам.

— О чём ты хочешь говорить? — спросил я нарочито спокойно.

— Господин, отпусти меня со своей службы.

Да, эта просьба не стала для меня нежданной, и я всё так же спокойно спросил:

— Почему ты уходишь?

— Устал.

— От чего устал?

— Не всё ли равно?

— Нет, Войко, скажи.

— От сомнений устал, — вздохнул тот. — Я никак не пойму, кто ты. Ты говоришь, что заодно с братом, но твои слова расходятся с делами. Или же я неправильно понимаю твои слова.

— Войко, ну, как ты не поймёшь! — я встал из-за стола и подошёл к Войке поближе. — Мне нельзя выступить против султана. Если сделаю так, то Влада всё равно не освободят, а я потеряю трон. И кому этот трон тогда достанется?

— Ты говорил это... господин. И я устал спорить.

Войко уже явно не хотел называть меня своим господином, но я надеялся, что можно исправить что-то, если говорить мягко, вкрадчиво:

— И поэтому ты уходишь?

— И поэтому тоже.

— А ещё почему?

— Потому что не нужен. Слуги вроде меня тебе не нужны, — твёрдо произнёс Войко.

— Нужны, — так же твёрдо возразил я.

— Нет, не нужны, — Войко покачал головой. — Ты принял меня на службу просто по дружбе, а не потому, что так уж нуждался во мне. Ну, а теперь тебе совестно меня отпустить. Поэтому я сам ухожу. Сам напросился необдуманно, а теперь сам ухожу. Прости, если что не так. Живи с лёгким сердцем. Не ты виноват в том, что я не подумал хорошенько. Может, ещё свидимся, но тебе я больше служить не буду.

Войко как будто хотел уже повернуться и уйти, поэтому мне пришлось встать между ним и дверью.

— Значит, и другом моим остаться ты не хочешь? Дружбе конец? — я лукаво улыбнулся, но тут же понял, что не следовало.

— Господин, к чему лукавить? — Войко усмехнулся с горечью. — Нет дружбы. Давно нет.

— Почему нет? — обиделся я, отступая в сторону и теперь давая Войке возможность выйти хоть сейчас. — Нет дружбы? Это ты не хочешь, чтобы она была!

— Сказать по правде, не хочу, — согласился Войко, но не уходил, желая закончить беседу на чём-то хорошем, а не на плохом.

Только что я вынудил его сказать плохое, поэтому он остался. Поэтому, а не потому, что уходить не хотел!

Я проклял себя за то, что бываю плаксив, как женщина. Вот и сейчас в глазах предательски защипало:

— Но почему ты не хочешь, чтобы мы были друзьями?

— Друзьями называются лишь те, между кем есть доверие.

— Ты мне не доверяешь? — спросил я.

— Нет, ты не доверяешь мне, — уверенно произнёс Войко.

— Что?

— Вот даже сейчас. Не договариваешь ты чего-то, Раду.

Кажется, Войко впервые назвал меня по имени с тех пор, как мы повстречались четыре года назад. А до этого он называл меня по имени, только когда мне было одиннадцать лет.

Это придало мне решимости, и я заговорил:

— Хочешь правду? Хочешь, скажу то, чего даже брату своему не говорил?

— О чём правду? — Войко как будто испугался. Он явно не хотел принимать на себя груз моего признания сейчас. Наверное, следовало сказать раньше, хотя бы полгода назад, а теперь Войко просто стремился уйти, закончив беседу на чём-то хорошем.

Увы, я уже не мог остановить своё рвущееся наружу признание:

— Знаешь, что со мной случилось при дворе Мехмеда? Я был красивым отроком. Очень красивым. А Мехмед ценил такую красоту. И он заставил меня, чтобы я лёг с ним, как женщина. И я лёг. И это продолжалось не один год. Я и теперь должен иногда вспоминать с Мехмедом старое. Вот, на чём держится моя власть здесь! Пока Мехмед мной доволен, румынский трон мой. А ты говоришь "выступи против султана".

Войко смотрел на меня, будто не узнавая:

— Так, значит, поэтому ты не хочешь идти против...

— Да я бы с радостью выступил, но ведь проиграю! — по моим щекам побежали слёзы. — Проиграю потому, что меня сломили. Сломили очень давно. И ещё раз сломят. Но уже на поле битвы. Сломят легко, потому что я привык подчиняться. Я не могу повелевать ни войском, ни государством. Теперь ты понимаешь? Я рад бы сделать то, что ты просишь, но не могу. Не знаю, как. И тебе меня не научить.

— Не научить? — казалось, в голосе Войки блеснула надежда, но она тут же угасла, когда я сказал:

— Нет, не научить. Я уже никогда не научусь.

Теперь Войко молчал, а я продолжал:

— Временами на меня что-то находит, когда я понимаю, что нужно быть сильным, потому что другого пути не осталось. Вот тогда я сильный, но если есть другой путь, то я не могу. И сейчас так. Сейчас я слабый.

Я, в самом деле, почувствовал невероятную слабость. Ноги почти не держали меня, и я, склонив голову, и сам не сознавая, куда сажусь, присел на кресло Влада, которое вот уже четыре года стояло у стены.

Спустя мгновение, я понял, куда сел. А ведь не садился в это кресло с тех пор, как впервые оказался в городе Букурешть. Берёг это кресло для брата. И вот не сберёг.