Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 78)

Я только и мог ответить:

— Повелитель, ведь тебе тоже случалось увлекаться женщиной! Как можно ревновать к женщине!

— Я не ревную, — сказал Мехмед. — Но я скучал. А скучал ли ты по мне?

На этот вопрос не следовало отвечать словами. Следовало доказывать делом, что скучал.

* * *

Минуло четыре года. Четыре года! А ведь Войко говорил, что нужно ждать год. Вернее, он сказал "по меньшей мере, год", но мне хотелось слышать в этом другое: "пройдёт год, и ты увидишь брата". И вот прошло четыре, а я брата так и не увидел.

Войко говорил, что ехать в Буду мне бесполезно, но я затеял переписку с Матьяшем. Я надеялся хоть так поговорить с королём, но эта переписка принесла совсем не те плоды, что я ожидал. Король отдал мне земли Амлаш и Фэгэраш в Трансильвании. Эти земли обычно давались вассалам венгерской короны. То есть теперь Матьяш считал меня своим вассалом — меня, а не моего брата!

Моего брата не отпустили, а отправили в крепость, называвшуюся Вышеград и располагавшуюся недалеко от Буды — полдня пути, если ехать верхом.

Не понимаю, почему король так благоволил мне, ведь я всячески давал понять, что намерен платить дань султану и никогда не решусь взбунтоваться против Мехмеда, подобно Владу. Я полагал, что королю покажется лучше вернуть Влада на трон, а меня с трона согнать, но Матьяш почему-то этого не делал.

Меж тем Войко говорил, что я должен порвать с турками и продолжить дело брата.

— Тогда Влада никогда не отпустят, — возражал я своему слуге.

Войко смотрел на меня косо всякий раз, когда я говорил так, да и не только в этих случаях. Он как будто подозревал во мне что-то — то самое, что я скрывал от брата много лет.

Пусть султан говорил, что я возмужал, но спокойная, размеренная жизнь сделала из меня прежнего Раду — того, кем я был до того, как Мехмед взял меня с собой в поход на Влада. Живя в городе Букурешть, и покидая его лишь затем, чтобы совершить очередное паломничество по монастырям, я чувствовал, что снова превращаюсь в человека изнеженного — такого, в котором присутствуют и женские черты.

Я старался бороться с этим, но не мог. Пусть я перестал пользоваться благовониями, но не в силах был отказаться от того, чтобы умащивать волосы специальным снадобьем. Я привык поддерживать красоту локонов, а теперь ужасно огорчился бы, если б они стали выглядеть, как солома, однако от умащенных волос тоже исходил аромат, и временами я благоухал совсем как женщина.

Отказаться от красивой изящной одежды я тоже не мог. Даже народ видел, что я всегда одет нарядно, и за это дал мне прозвище — Красивый:

— У нас красивый государь, — говорили люди, и в этих словах не содержалось никакого тайного намёка, но мне порой казалось, что намёк всё-таки есть.

Увы, даже это не могло заставить меня измениться! "Не стану уподобляться чучелу лишь затем, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не подумал", — твердил я себе.

А ещё ко мне вернулась привычка дуть губы, когда мне что-то не нравится. Когда я делал так, то был похож на женщину.

Или мне только казалось, что я похож? Наверное, казалось, ведь Мария так не думала. Ей нравилось, что её муж ей под стать, ведь моя супруга и сама умащивала волосы, любила красиво одеться.

У нас родилась дочь. Все вокруг уверяли, что девочка очень-очень красива. Я верил похвалам, хоть и знал, что детей называют красивыми всегда, когда желают угодить их родителям.

Я, моя супруга и наша дочь, наверняка, являли собой в глазах народа очень красивую картину, но это всё, чего я достиг за четыре года своего правления. Я был красивой куклой на троне и не более того.

А ещё я по-прежнему оставался возлюбленным султана, время от времени приезжая в Турцию, причём теперь знал, что Алексий Комнинос не придёт мне на смену, потому что Мехмед казнил его.

Алексию было восемь с половиной лет, когда это случилось. Я мог лишь предполагать, чем так провинился перед султаном маленький мальчик, если потребовалось отрубить ему голову! О его матери — Марии Гаттилузио — я ничего не слышал. Она будто исчезла. Да мне и не полагалось знать подробности. Единственное, что мне следовало знать, так это то, что "мой повелитель по-прежнему любит меня". Пусть я уже давно перестал быть мальчиком, но возлюбленным оставался по-прежнему.

Войко, когда пришёл проситься ко мне на службу, конечно, ждал от меня совсем другого. Да я и сам знал, что четыре года назад был чем-то похож на своего брата. А теперь сходство ушло.

Пожалуй, Войко оказался единственным человеком при румынском дворе, кто не был мной доволен. Остальным я пришёлся по сердцу своим любезным обхождением и витиевато-умными речами. Чтение книг Златоуста не прошло даром!

Лишь Войке этого было мало. Он хотел от меня не только умных слов о пользе государства, но и дел на благо этого государства, а я ничего особенного не делал.

Однажды мы даже поспорили, и я сказал:

— За время правления моего брата Румыния воевала почти каждый год. А теперь стране нужно хоть несколько лет покоя. Зачем что-то делать?

— Как бы этот покой не перешёл в смертный сон, — печально заметил Войко.

Возможно именно из-за этого — из-за несходства взглядов — мы не могли стать друзьями, как прежде, когда мне было одиннадцать лет. Я знал, что Войко за минувшие годы успел сделаться другом моего брата, а вот моим другом никак не хотел снова стать.

Иногда мне казалось, что несходство взглядов здесь ни при чём, ведь Войко говорил мне, что часто спорил и с моим братом. Влад всегда выслушивал своего друга, но далеко не всегда соглашался.

Так почему же со мной всё было иначе? Почему? Меня вроде бы все вокруг уважали и любили, но друзей у меня не было.

Не только Войко не хотел быть моим другом. Никто не хотел. Или боялись? Но почему? Потому что я дул губы, как женщина? Потому что от меня слишком часто исходил запах роз? Потому что я мог вдруг улыбнуться лукаво, сам не зная, кому? Потому что я был мягок и снисходителен к дерзостям, которые иногда слышал от своих слуг?

Один боярин на пиру как-то выпил лишнего и сказал, что я одеваюсь "как баба". Я не велел казнить боярина за это, а велел лишь окатывать водой, пока тот не протрезвеет, да к тому же за время моего четырёхлетнего правления я не вынес ни одного смертного приговора!

Да, я перестал быть похожим на своего брата, а стал похож на себя, поэтому Войко пришёл в мои покои однажды вечером и безразличным, как будто серым, тусклым голосом попросил: