Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 76)

Когда я только узнал, что она со своей свитой подъезжает к городу Букурешть, и мне следует ехать навстречу, то подумал: "Ох, ещё одна обуза! Свалилась на меня вместе с Иосифом и оравой турецких грабителей".

Мы с моей наречённой встретились на дороге. Я ехал во главе нарядных всадников и ещё издали заметил вереницу колымаг, движущихся через поле и окружённых конной охраной, а вслед за колымагами тащились гружёные возы.

Когда я подъехал ближе, вереница остановилась, и некий турок, очевидно, начальник конной охраны, произнёс, указав на одну из колымаг, украшенную особенно богато:

— Она там.

Спешившись, я пошёл туда, открыл расписную скрипучую дверцу и увидел смущённое лицо своей невесты в обрамлении тёмных кос и тяжёлых дорогих серёг. Только что женитьба казалось мне тяжким долгом, но один взмах длинных пушистых ресниц изменил всё! Мария смотрела на меня как на своего жениха — как на мужчину — и я удивился, насколько легко мне играть эту роль.

Моя невеста оказалась красива и увидела, что красив я. Мы понравились друг другу, а дальше выяснилось самое чудесное! Мы не могли обмениваться пустыми любезными словами, угодничать друг перед другом или лгать друг другу, даже если бы хотели. Не могли, потому что не понимали слов друг друга.

Оказалось, что я не могу объясниться со своей невестой, потому что она приехала из далёких албанских земель и хорошо говорила только на своём родном языке. Она не знала ни турецкого, ни румынского.

Моя невеста всё-таки немного говорила по-гречески, но совсем немного, поэтому её знание не портило дела. Мы не говорили словами, а объяснялись улыбками, знаками. Этого хватало, ведь мы знали, что должны пожениться, и нас влекло друг к другу, а всё остальное казалось не слишком важным.

С помощью своих слуг Мария сказала мне, что попытается как можно скорее выучить здешний язык — то есть румынский, и я кивнул, потому что это было всё-таки нужно, но мне так хотелось сказать ей: "Не учи ничего. Оставайся такой, как сейчас. Женщина, которая молчит, почти совершенна, потому что не лжёт и не говорит глупостей".

* * *

Мария поселилась на женской половине княжеских палат в городе Букурешть. Я приходил навестить её каждый день, целовал ей ладони — раз уж делать большее было нельзя — просил петь для меня, и она пела.

Слов песен я не понимал, и лишь вслушивался в звук её голоса. Впрочем, иногда спрашивал у одной из служанок — старой гречанки — о чём эти песни. Та поясняла, но ответ, по сути, был всегда один:

— Это песня о счастье.

Я подарил Марии все подарки, полученные от трансильванских купцов, и она осталась довольна. Да и я был доволен. Лишь одна мысль омрачала мне счастье: "Неужели, брат не приедет даже на мою свадьбу?"

Дни летели быстро. Сначала состоялось обручение, а вскоре — венчание. Кто бы, глядя на меня в те дни, поверил, что у государя Раду двойственная натура, и влечёт его не только к женщинам!

Мне самому не верилось, но я знал, что новой жизни для меня не началось, и что старые привычки останутся, ведь Мехмед может позвать к себе или ещё что-нибудь случится. "Лишь когда брат вернётся, вот тогда всё изменится, — думалось мне. — Он станет для меня достойным примером и в то же время грозой, которой мне так не хватает. Я слишком слаб душой, подвержен страстям. Вот если б кто-то запретил мне поддаваться им, раз я не умею сам себе запретить!"

Мария, конечно, ничего о моём прошлом и нынешних мыслях не знала. А я не мог ей сказать, даже если б хотел, потому что мы по-прежнему не объяснялись словами. Мы говорили лишь знаками и улыбками, а в том, как я смотрел на неё или держал за руку, не было ничего, что свидетельствовало бы о моей двойственности.

Мне вдруг подумалось, что это огромное заблуждение, будто людей, подобных мне, можно сразу распознать. Нет, нельзя. Иногда и десяти лет не хватит. Ведь мой брат меня так и не разгадал. Эх, жаль, что его не было на моей свадьбе! Он бы искренне порадовался за меня.

Впрочем, именно в день свадьбы я не думал ни о брате, ни о ком, кроме Марии. Вокруг шумел праздник, но я не видел, кто шумит, потому что видел только её. Помню первый, целомудренный, поцелуй в церкви. Затем были поцелуи во время брачного пира, уже не целомудренные. Затем пришло время для брачной ночи.

Я знал, что Мария — девственница и не умеет ничего, поэтому перед свадьбой иногда задавался вопросом: "А не будет ли мне скучно?" Мехмед, к которому я за много лет привык, умел многое. Женщины из дома терпимости могли многое. Гючлю тоже кое-что умел. А Мария не умела ничего.

Однако мне не было скучно. Я хотел дарить ей радость, и дарил, и пусть в голову моей жене кто-то успел вбить правила о том, чего в постели делать нельзя, то есть грешно, это не очень помешало мне в моих намерениях. Я исподволь уговаривал Марию на то, чего нельзя — уговаривал не словами, а поцелуями — и её "нет", сказанное по-гречески, очень скоро сменилось на "да".

* * *

Увы, счастье никогда не бывает долгим. Даже если сам повод для радости никуда не исчезает, обязательно появляется что-нибудь, что омрачит тебе радость. Так случилось и с моей свадьбой, потому что вскоре после неё произошло одно весьма печальное для меня событие.

Ветер ещё не успел вымести с улиц все лепестки цветов, которыми горожане осыпали меня и Марию, когда мы после венчания проезжали из храма во дворец. С базарной площади ещё не успели убрать установленные там по случаю праздника качели и карусель. Во дворе под окнами спальни моей супруги ещё висели выстиранные скатерти с праздничных столов, когда ко мне приехал Войко.

Когда он вошёл в тронную залу и поклонился, я не смог удержаться — тут же встал с трона, будто это и в самом деле было не предназначенное мне место. Я подошёл и обнял этого человека:

— Войко, друг мой, это ты!

— Я, господин, — ответил он.

— Почему ты зовёшь меня господином? Разве наша дружба — дело прошлое? — удивился я и совсем позабыл про бояр, которые находились со мной в зале.

Только что они сидели на скамьях возле трона, но как только я встал, они тоже вскочили, а теперь таращились на меня и на незнакомца, которому я так заглядывал в глаза, будто сам готовился назвать господином.

— Ты теперь — господин Румынской Страны, — сказал Войко. — Поэтому мне следует звать тебя так.

— Ты называешь меня правителем? — ещё больше удивился я. — А как же мой брат, которому ты служишь? Разве не его ты должен называть так?

— Твой брат — больше не правитель, — сказал Войко. — Он схвачен королём Матьяшем и находится под стражей, а я ничем не могу помочь твоему брату. Не могу даже увидеться с ним.

— Но ведь его отпустят? — спросил я.

— А ты хочешь, чтобы его отпустили? — спросил Войко.

— Конечно. Ведь он мой брат. Я не враг своему брату.

— Однако ты говорил с купцами Трансильвании и дал им право беспошлинной торговли при условии, если они поддержат тебя, а не твоего брата.

Я потупился:

— Я не всегда делаю то, что хочу. Особенно, когда турки рядом. Но моего брата ведь отпустят? Разве купцы могли навредить ему сильно? Они всего лишь торговцы, и они не решают. Решает король Матьяш. Я знаю, что он разгневался на моего брата, но нельзя ведь гневаться вечно.

— Гнев Матьяша не прошёл и лишь набирает силу. Главная гроза впереди, — Войко скорбно опустил голову.

— Откуда тебе знать, если ты даже не видел моего брата? — спросил я.