Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 75)
Махмуд-паша испугался сильно, поскольку понимал — для ревности не нужно оснований. Великий визир, любезно разговаривая со мной в Брэиле да и после, конечно, не думал ни о чём таком, на что я теперь намекал. Но разве возможно доказать, что ты не хотел и не думал?
А хуже всего Махмуду-паше, наверное, казалось то, что Мехмед, даже если бы сразу не поверил, впоследствии мог припомнить эту историю — припомнить именно тогда, когда великому визиру это оказалось бы меньше всего нужно. Нет, румынские рабы определённо не стоили таких волнений.
— Ты ошибаешься, Раду-бей, — сказал Махмуд-паша. — Я по-прежнему любезен с тобой и не хочу ссориться. А в доказательство моего миролюбия я, так и быть, поделюсь с тобой добычей. Отдам тебе треть рабов.
Треть это не половина, но мне стало ясно, что больше трети великий визир не уступит.
— Благодарю тебя, уважаемый Махмуд-паша, — я поднялся с лавки и поклонился. — Теперь мне совершенно не на что жаловаться... но, надеюсь, ты не решишь наловить себе новых рабов по дороге к Дунаю.
Да, я не выиграл эту битву. Но и не проиграл. Или всё же проиграл?
Я казался себе проигравшим, когда присутствовал при дележе рабов. Великий визир повелел своим людям выделить мне треть, и я собирался забрать её немедленно.
Я стоял и смотрел, как турецкие воины расталкивают людей направо и налево, направо и налево, как скотину. Направо они пихали тех, кто останется в рабстве. Налево — тех, кто пойдёт со мной.
Я видел, как матери отрывали от себя своих плачущих детей и кричали мне умоляюще:
— Забери их! Забери, господин!
Некоторые дети цеплялись за матерей, плакали и ни за что не хотели разлучаться. Другие дети попадались под руку тому или иному турецкому воину и оказывались слева, среди свободных.
"И это всё называется "война"!? — мысленно спрашивал я себя. — Если так, то ненавижу войну! Ненавижу!"
* * *
Когда Махмуд-паша, наконец, убрался восвояси и пересёк Дунай, я решил совершить поездку на север своей страны, посетить Тырговиште. К тому же мои бояре говорили, что мне нужно проехать по стране, показать себя людям, дабы они знали, кому теперь платить налоги.
Сбор налогов всегда начинался первого сентября, однако дело почти остановилось из-за турков. Лишь теперь, когда турки ушли, оно снова могло двинуться. Там, где я появлялся, сборщики начинали суетиться, потому что теперь могли выполнять свою работу.
Народ в Румынии жил далеко не глупый и не хотел платить налоги просто потому, что положено. Народ хотел видеть своего государя. А, не видя, начинал опасаться, что сборщик просто положит собранные деньги к себе в кошелёк.
В конце концов, я доехал и до Тырговиште. Теперь там не было лучников. Никто не пускал в меня стрелы, и пусть ворота были по-прежнему распахнуты, теперь из этих ворот вышла толпа горожан встречавшая меня с караваем и солью.
Помнится, когда-то Влад говорил мне, что всё меняется, и я, приехав в старую румынскую столицу, не найду ничего из того, что помню. Так и получилось. Я не нашёл во дворце ни комнату, где жил, ни своих детских игрушек. Даже старых слуг, которые помнили бы меня, не нашёл.
Единственное, что осталось для меня в Тырговиште знакомого, это лес кольев неподалёку от города. Теперь там почти не смердело. Тела превратились в скелеты, скрепленные засохшими кусочками мяса и кожи.
Горожане меня спросили:
— Убрать ли это?
Я ответил:
— Зачем? Разве вы не хотите сохранить память о моём брате?
Мне сказали:
— Не такую память.
Я ответил:
— Тогда уберите.
В Тырговиште меня застала делегация купцов из Трансильвании, по-турецки называвшейся Эрдел. Купцы, которым великий визир от моего имени разрешил беспошлинно возить товары через румынские земли, явились, чтобы выразить мне благодарность и преподнести подарки в связи с моей скорой свадьбой — отрезы дорогих тканей, женские украшения и ещё что-то.
А ведь я уже совсем забыл о невесте — забыл, что Мехмед говорил мне минувшей весной о девушке по имени Мария, девушке из некоего знатного албанского рода.
Теперь свадьба не казалась мне таким уж нелепым событием. "Гючлю вернулся от меня домой к своей жене. Так почему бы и мне не жениться?" — думал я.
Впрочем, жениться не очень-то хотелось. Я уже понял, что сходиться с кем-то просто ради того, чтобы разозлить кого-то третьего или уравнять счёт — такое у меня не получается. С Гючлю я сошёлся вовсе не для того, чтобы досадить султану.
"А теперь что же? — спрашивал я себя. — Ты женишься только для того, чтобы не отстать от своего бывшего любовника-пастуха? Тогда уж соревнуйся и с Мехмедом. Прими ислам, заведи себе четырёх жён". Это показалось мне глупостью.
Если б мог, я бы отказался от свадьбы, но отказаться было никак нельзя.
* * *
Моя невеста приехала в середине октября.