Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 53)

Почти все чувства казались новые, ведь только теперь я узнал, что означает дарить себя другому — не уступать чужой силе, не продавать себя за подарки, а именно дарить, то есть отдавать бескорыстно и в то же время знать себе цену, уважать себя. Я изведал это впервые... и так же впервые изведал, что означает обладать.

Гючлю подарил себя мне, и это даже отдалённо не походило на соитие с женщиной из дома терпимости. Тот, кого ты купил, принадлежит тебе не вполне. Лишь тот, кто дарит себя, отдаётся полностью.

Конечно, все эти открытия не стали для меня совсем уж неожиданными. Я и раньше подозревал, что истинную любовь купить нельзя. Если покупаешь, то всегда подделку, более или менее искусную. Я ведь и сам никогда всецело не принадлежал Мехмеду. Никогда не любил его.

Я признался в этом, когда мы с Гючлю разговаривали о нашем прошлом, и он спросил:

— Как у тебя случилось в первый раз?

— Мне было тринадцать с половиной лет. Султан сделал это со мной.

— Тебе понравилось?

— Нет.

— А после стало нравиться? — спросил Гючлю.

Я понимал, что если скажу "да", это будет самый удобный ответ, потому что моему новому любовнику он наверняка придётся по сердцу, но такой ответ стал бы ложью. Я не хотел лгать этому человеку, как лгал Мехмеду. Мне хотелось начать жить по-другому.

Вот почему следовало рискнуть всем, то есть поставить под сомнение даже саму возможность продолжения тайных встреч, но сказать правду.

— Нет, мне и позднее не нравилось. Почти никогда не нравилось быть с ним. Я ждал кого-то другого. Человека, который не станет требовать, чтобы я подчинялся, а захочет равенства.

Гучлю задумался, ведь только что я ему подчинялся. Я и сам это помнил, и потому так боялся сказать то, что теперь сказал. Это не означало, что подчиняться мне не понравилось, но я хотел большего. Большего!

— С султаном ты всегда был только женщиной? — спросил Гючлю.

— Да.

— Хочешь, я стану женщиной для тебя? — предложил турок.

Я недоверчиво спросил:

— А ты хочешь?

— Честно говоря, мне всё равно, — сказал Гючлю. — Давать и брать — это одинаково хорошо.

— Тогда почему ты... — я не мог подобрать слово.

— Сам тебя согнул? — подсказал Гючлю.

— Да.

— Я думал, что ты так хочешь, — ответил турок, — а ты, значит, делал то, что привык?

Я не ответил, а задумался над тем, что у моего нового любовника очень простая речь. В отличие от султана, который всегда использовал витиеватые фразы, Гючлю просто говорил "быть женщиной", "давать", "брать", "согнуть". Эти слова немного били мне по ушам, но следовало привыкать. "А чего ты ожидал? Он же малограмотный пастух, — сказал я себе. — Это ты выучил греческий и персидский, начитался поэзии, поэтому привык к иносказаниям".

— Ну, что? Хочешь, поменяемся? — спросил Гючлю. — Теперь ты будешь главный. Только прошу тебя — тихо.

— Ты сам не кричи, когда я вцеплюсь тебе в плечо зубами, — заговорщически прошептал я.

— Ого! Похоже, сейчас роза станет львом, — приглушённо засмеялся турок.

— Да ты поэт! — тихо воскликнул я.

— Совсем нет, — ответил Гючлю.

Теперь я был его любовником. Впервые в жизни я стал для мужчины любовником, а не возлюбленным. Ах, как мне хотелось, чтобы это продлилось до рассвета, но Гючлю ушёл раньше, по темноте. Увы, но так следовало сделать, чтобы сохранять тайну! Он и в последующие ночи никогда не оставался до рассвета. В нашем распоряжении всегда было лишь два-три часа.

Уже готовясь нырнуть под полотняную стенку моего шатра и ужом выползти наружу, турок улыбнулся, и пусть его лица не было видно, но улыбка чувствовалась в самом голосе:

— Ещё увидимся, мой цветочек.

— До встречи, мой пастушок, — отвечал я, тоже улыбаясь.

"Что ты творишь, Раду!? Что ты творишь!?" — настойчиво спрашивал кто-то в моей голове, но я только отмахнулся.

* * *

Утром, когда я проснулся, было уже совсем светло. За стенами шатра мне слышались разнообразные шумы, означавшие, что лагерь уже сворачивается — все готовятся к очередному дневному переходу.

Наверное, мои слуги уже успели убрать почти всё моё походное имущество, и только мой шатёр не трогали. Они уже давно привыкли, что господина следует будить в последнюю очередь, а лучше пусть проснётся сам, ведь для него полночи проходит в трудах. "Ха! — подумалось мне. — А если б слуги узнали, что сегодня их господин так долго спит вовсе не из-за тех обязанностей, которые пришлось исполнять в шатре Мехмеда? Стали бы они тогда проявлять заботу?"

Я посмотрел на своё походное ложе. Простыня, покрывавшая тюфяк, была вся смята. Наверное, в одиночку никто не сумел бы смять её так, даже если б его полночи мучили страшные видения, заставлявшие метаться по постели. Другое дело — когда "мечутся" вдвоём. И всё же излишне смятая постель не могла считаться обстоятельством, которое позволило бы уличить меня.

"А вот это действительно доказательство измены султану", — подумал я, глядя на мой белый шёлковый платок, который теперь валялся на ковре рядом с постелью. Платок хранил явные следы счастливой ночи, поэтому я, одеваясь, поспешно схватил его и сунул за пазуху, чтобы при первой же возможности прополоскать в ближайшей речке.

А впрочем, платок тоже не мог бы погубить меня, даже если б его нашли слуги. Да, на нём остались пятна и разводы, но мало ли от чего могут остаться пятна на платке! Вот если бы такие пятна остались на постели... Поэтому Гючлю ночью после первого же соития сказал, что надо взять платок и немедленно вытереться.

Я чуть ли не ежеминутно удивлялся предусмотрительности этого турка. В отличие от меня он никогда не терял способности мыслить! Мне даже подумалось, что если б Гючлю изучал науки, то стал бы самым хитрым человеком на всём белом свете. Однако он был всего лишь простым пастухом, и временами — воином.

* * *